Часть 6 (2/2)

— Да. Я согласен.

Голова начинала болеть все сильнее, и Биллаба, погладив ученика по волосам, оставила его одного. Ему в любом случае нужно сейчас побыть в одиночестве.

***Самому Калебу хотелось побыть в одиночестве отнюдь не несколько часов. Все, на что он был способен сейчас – лежать на кровати, свернувшись калачиком. Глаза покраснели от слез, под нижними веками залегли глубокие тени. Джедай чувствовал себя абсолютно разбитым. Стоило закрыть глаза и все, что он видел – красно-черный узор датомирских татуировок.

Все это причиняло невероятную боль. В какой-то момент Дьюму начало казаться, что он сам больше не чувствовал своей собственной связи с Силой. Он вообще больше ничего не чувствовал, кроме пустоты и отчаяния. И мигреней, стабильно приходивших приступами раз в несколько часов. Джедай сжимал висящий на его шее красный кайбер, и это было единственное, что связывало две половины его жизни – Калеб был абсолютно уверен, что тот день на Набу разделил его жизнь на ?до? и ?после?. И свое ?после? он представлял крайне туманно. Без Мола и его незримого присутствия все стало пресным, серым, потеряло смысл.

Дьюма не волновало даже то, что конкретно говорила мастер Биллаба в ответ на вопросы о его самочувствии от членов Совета. Он не хотел об этом думать и даже примерно не мог прикинуть, что будет отвечать сам, если его спросят. Пустота на том месте, где переливались мягким свечением темные оттенки уже не пугала, Калебу просто казалось, что у него вырвали все его чувства, что все это умерло с датомирским воином.

Только спустя примерно неделю он впервые увидел Оби-Вана с его падаваном и, вопреки ожиданиям, это не вызывало у Калеба никакой реакции. Он не ощутил ничего – ни гнева, ни ярости, ни даже желания отомстить, хотя был уверен, что с трудом будет сдерживать себя, но. Ничего. Абсолютное ничего.

Дни сменяли недели, недели – месяцы. И ничего не менялось. Из жизни Дьюма будто исчезла сама жизнь. Он продолжал заниматься делами Храма, слушал старших мастеров, тренировался, но в основном лишь по инерции. Опять же, лишь редкие беседы по душам с мастером Биллабой отвлекали его от бесплодных размышлений. Ничего уже не изменить, но принять, смириться Калеб так и не мог.

В конце концов, когда джедай уже начал путать день с ночью и валиться с ног от усталости и загнанности (спать он тоже не мог – каждую ночь ему снилось, как его разрубают пополам), Депа предложила совместную медитацию.

Прикоснувшись к его сознанию, когда он, наконец, полностью открылся, мастер дернулась от ощущения холода и лишь потом почувствовала дикое опустошение. Отпрянув, она совершила вторую попытку, вылавливая отдаленные мысли и образы, наполненные тем самым чувством.

Проведя с учеником несколько часов и внимательно рассмотрев абсолютно все, что он сам позволил и показал, Депа прислонилась спиной о стену комнаты, прикрывая глаза и растирая виски руками. Калеб сидел притихший, не зная, что сказать. Он показал все, что счел нужным (конечно, были детали, о которых стоило умолчать), но он постарался показать все так, как видел и чувствовал сам.

Некоторое время Биллаба сидела молча, но спустя несколько минут все же взглянула на своего ученика.

— Возможно, джедаи и правда ошибаются.

Дьюм опустил вниз смущенный взгляд, но учитель продолжила.

— Ты получил нечто большее, чем просто опыт или важный урок. Свобода любить, сострадать и сочувствовать – то, что не дано большинству джедаев. Из опасности падения на Темную Сторону.

— Но ведь это светлые чувства, мастер.

— Если бы речь шла о ком-то, кроме тебя, я бы заволновалась о таком исходе. Но не в твоем случае. Тебе даже столь непродолжительные отношения дали больше, чем в итоге отняли. Тебе просто нужно время примириться.

Джедай скрестил ноги и медленно выдохнул, стараясь успокоиться.

— Мне никогда не станет менее больно, да?

— Я бы посоветовала тебе не горевать о… об этом ситхе, он слился с Силой, но я видела в твоем сознании, как тебе не хватает его. Со временем станет легче, но не надейся, что это наступит скоро.

Депа взяла с низкого столика чашку с уже давно остывшим чаем и протянула Калебу. Чай они пили в тишине.