Глава XXXVII. Цветы и плоды (2/2)

Мы едем в карете Мари-Мадлен, и дюжина всадников в красных плащах придает нашему выезду королевский размах. Даже старый герцог Эпернон не имеет такой охраны – чтоб все в одинаковых плащах и с мушкетами наизготовку!Я наслаждаюсь поездкой и рассказываю госпоже о своей семье – то, что успеваю, пока карета не подъезжает к парадному подъезду дома дю Плесси – так велит Мари-Мадлен, объявляя официальной целью своей поездки инспекцию старого дома, осиротевшего без госпожи Сюзанны, Царствие ей небесное!Мэтр Фредерик Клавье – на худых ногах с шишковатыми коленями, в брыжах, в ливрее с гладкими, без разрезов, рукавами, украшенной плерезами по моде времен прошлого монарха – почтительно кланяется госпоже де Комбале, распахивая двери старого дома.Гвардейцы спешиваются и располагаются на крыльце, благо конец октября великолепен по части погоды – удушливой летней жары нет, легкий ветерок пахнет яблоками даже в центре Парижа – урожай грандиозный, и в старом саду мой отец, наверное, собирает яблоки бочками.Желание увидеть отца становится нестерпимым, и я, бросив умоляющий взгляд на госпожу, убегаю в родимый дом.– Матушка! – бросаюсь я к зеленому плисовому трону, на котором восседает моя мать.

– Лулу, мальчик мой! – она прижимает меня к своей необъятной груди, я закрываю глаза, ныряя в родное тепло – в запахи шерстяной шали, кофе, ее собственный шершавый запах, всегда почему-то заставляющий меня думать о медведях. – Как давно мы тебя не видели!– Да, матушка,– мне не хочется открывать глаз, по чести, я бы так и заснул, примостившись на широченном дубовом подлокотнике. – Служба такая.– Служат все. И ты служи**, – напевает она старую-старую песенку, которой убаюкивала меня перед сном. Я так и не знаю, что там поется дальше, потому что засыпал на второй строке, а зачастую и на первой.– Кто, кто здесь? – кричит сверху звонкий голос моей сестры Мадлен. – Малыш Лулу пожаловал? Коринна! Коринна! Спускайся скорей, у нас гость!– Гостенёк дорогой! – она легкой походкой спускается с лестницы, треплет меня за щеки, ерошит волосы и вдруг ахает. – Ты ж смотри – да у тебя седина!– Седина, – матушка кивает, отчего ее подбородки приходят в долгое движение. – Как лис черно-бурый.– Служба такая, – повторяю я, вспоминая, как давно я смотрел на свое отражение.– А где батюшка?– Яблоки собирает у каретника, – отвечает сестра. – Уж я схожу за ним, скажу, что гости дорогие пожаловали.– Мадлен, матушка, – вспоминаю я. – Госпожа Мари-Мадлен де Комбале, племянница мсье Армана, приехала проверить тут все, хочет зайти к вам.– Мари-Мадлен? Это госпожи Франсуазы дочка? Коринна! Коринна! Сейчас же спускайся! Мадлен? Ну что ты стоишь? Готовь на стол! Быстрее! – матушка делает движение, как будто хочет покинуть кресло, но не встает, конечно, а глубже откидывается на спинку, властно оглядывая свои владения. – Скатерть достань дамастовую, что покойная госпожа Сюзанна дарила, вино, печенье!– Сейчас, матушка! Коринна! Да где же ты там, дочка? – моя сестра вихрем носится по комнате, готовясь к визиту внучки госпожи Сюзанны. – Лулу, не спи – замерзнешь, унеси вот это все с глаз долой!Она протягивает мне подушку, оловянный таз, позеленевший медный подсвечник и тяжелый башмак буйволиной кожи – почему-то один. Судя по ширине, он принадлежит ее мужу Жаку, – у нашего отца узкая нога.У Коринны, спустившейся наконец в гостиную, тоже узкие ступни, ладони, лицо, длинный узкий нос и надутая верхняя губа. И темные глаза блестят недовольно, и шелковые брови сходятся на переносице.– Что такое, бабушка? – гудит она низким шмелиным голосом, так неподходящим ее узкой фигурке.– К нам в гости пожалует сейчас госпожа Мари-Мадлен де Комбале, внучка госпожи Сюзанны! А ты спишь! Так и Царствие небесное проспишь!– С вами проспишь… – гудит моя племянница, но тут же принимается расставлять бокалы и раскладывать салфетки. – Привет, дядя Люсьен.– Идут! Идут! – взвизгивает Мадлен и несется открывать дверь своей тезке. Мари-Мадлен вплывает в нашу гостиную кротко, как голубка, и зорко, как сокол, обводит всех глазами. Вылитый мсье Арман!– Вылитый мсье Арман! Вылитая мадам Франсуаза! – всхлипывает матушка из глубин кресла, снова обозначая попытку встать. – Какая честь для нас! Добро пожаловать!Мадлен и Коринна замирают в глубоком реверансе. Я тоже кланяюсь. Глаза у Комбалетты блестят так сильно, что кажется, в комнате стало светлей – или это порыв ветра сдвинул ветви яблони, завесившие окно?– Здравствуйте, мадам Лоран, – отвечает Мари-Мадлен и делает ответный реверанс. Пораженные такой честью, мои родственницы пожирают ее глазами. Мари-Мадлен, пользуясь своим положением вдовы, всегда в черном. Черный очень идет ее тоненькой хрупкой фигуре, а широкий кружевной воротник является единственной жертвой на алтарь моды.Я торопливо представляю женщин друг другу.

– Я хотела уйти в монастырь после смерти мужа, – сообщает Мари-Мадлен. – Но дядюшка вынул меня из-под пострига. Я успела произнести две трети формулы обряда, как постриг прервали. Гонец привез приказ от Папы Римского.– От Папы Римского! – ахают сестра и племянница.– Я жалею об этом до сих пор! – Комбалетта решительно откусывает половину имбирного печенья.

– Я тоже хочу уйти в монастырь, – застенчиво говорит Коринна.– А сколько тебе лет, дитя мое?

– Шестнадцать, ваша милость.– А чем привлекает тебя монастырская жизнь?– Сказать как на духу – ничем особенным, – вдруг заявляет моя племянница. – Дело в том, что я не хочу выходить замуж. Но я же не могу просто жить и отвергать всех женихов. Вот и хочу уйти в обитель.– Замуж выйти– не напасть, да как бы замужем не пропасть, – согласно гудит из кресла матушка.– Я вас понимаю, – решительно заявляет Мари-Мадлен. – А ваша матушка согласна?Моя сестра кивает.– Насильно мил не будешь, – поясняет она. – Если уж Коринна у нас такая уродилась. У меня ведь, ваша милость, еще две дочери, все замужем, внуков уже пятеро и шестой на подходе. Только какому монастырю нужна такая послушница – взнос больно большой требуют. Мы ведь простого звания.– Да, дворянок берут и без ?приданого?, – кивает Мари-Мадлен. – Но это не ваш случай. У монахинь-урсулинок не очень строгий устав, там даже мирянки живут по несколько лет, если хотят отдохнуть от мира и от мужа.– Лулу, а ты иди батюшку проведай. Расскажи ему о войне, помоги яблоки собрать. Не торопитесь, одним словом, – выпроваживает меня матушка.Я послушно целую ее в мягкую темную щеку и иду искать отца. Он у каретного сарая, прислонился к бугристому стволу старой яблони и смотрит куда-то в небо сквозь редкую желтую листву. Я замечаю, как сильноон похудел и ссутулился.Он радостно распрямляется, увидев меня и распахивая объятия:– Люсьен, вот так радость!Я обнимаю его худенькие плечи и даже целую в остатки кудрей на затылке.– Здравствуйте, батюшка.– Какие новости, выкладывай.Я неожиданно выкладываю про визит Альфонса-Луи, кардинала Лионского.– Он такой кроткий, батюшка, совсем не такой, как мсье Арман, ну совсем!– Э нет, сынок, – возражает мне отец, – не скажи. Я вот помню, что мсье Альфонс всегда был тихим – они все детьми были тихие, по большей части, – но на своем стоял как проклятый. Однажды, помню, приехал мсье Амадор, брат мадам Сюзанны-покойницы, да и пристал к Альфонсу – изволь, мол, идти в рыцари-иоанниты. И все тут. Вступай в орден, принимай постриг. А мсье Альфонсу едва десять стукнуло. Он и спроси, надо ли иоаннитам уметь плавать. Надо, конечно. Так этот мальчишка тут же бежит к пруду – вот к этому, – и прыг туда.

– Глубокий пруд-то, – замечаю я. – Мне в десять лет выше маковки было.– Он повыше тебя был, но тоже с головой ушел. Как камень ушел, клянусь Мадонной! Ни взбрыка, ни брызг, только круги по воде расходятся. Дебурне – это старый камердинер – кинулся за ним, конечно. У Альфонса вода из носа, изо рта льется, от кашля едва грудь не разорвалась – а не пикнул даже. ?Не подходит мне орден иоаннитов?, – сказал, как всю воду выплюнул. Мсье Амадор только усы встопорщил да и пошел несолоно хлебавши. Так что дю Плесси все упрямые.

– Хоть кол на голове теши, – соглашаюсь я.

Возвращаясь к обществу, я застаю в разгаре чрезвычайно интересную беседу:– Вы сами это сделали? – Мари-Мадлен восхищенно смотрит на воротничок, который показывает ей моя сестра. Я подхожу посмотреть: действительно, потрясающая вещь – тонкий лен, рисунок выполнен ретичеллой – вырезан в ткани и обметан иглой – но что это за рисунок! Не парад треугольников разного размера, а цветы. Я узнаю розы – вот центральное средоточие, вот расходятся лепестки.

– Как красиво! – я рассматриваю узор на свет. – Это ты нарисовала?– Нет, – сообщает Мадлен и кивает на дочь. – Это Коринна.– Я люблю розы, – потупилась девушка. – Вот и нарисовала.– А я вырезала и обшила, – весело рапортует моя сестра. – Коринна тоже умеет, да у меня рука набита, двадцать лет иглой орудую.Мы с Комбалеттой переглядываемся, осененные, похоже, одной и той же мыслью.– А сделайте для меня тоже, пожалуйста, такой же, с розочками, – просит Мари-Мадлен. – Только пошире и подлинней. Я укажу точные размеры. И манжеты к нему.– Конечно, ваша милость, за честь почту, – радуется Мадлен. – Прямо сейчас и примусь, через недельку уж готово будет.– Через неделю? – поражается Мари-Мадлен. – Потрясающая скорость.– Так лепестки легче вышивать, ваша милость, – углов прямых нет, за градусами следить не требуется.– Действительно. Но чтобы это понять, нужно ваше образование и опыт.– Ой, да какое там образование, – отмахивается Мари-Мадлен. – От матери к дочери – вот и все образование.– Не только к дочери, – замечаю я.– Ох, это верно, – смеется сестра. – Нашего Лулу тоже я научила – и шить, и штопать, и вышивать.– Лулу, – улыбается Мари-Мадлен. – Непривычно слышать. Его все Люсьеном зовут.– А крещен-то он Людовиком, – поясняет батюшка. – Люсьена-то в святцах нет. Луи Жозеф Лоран***.

– Тогда во всем приходе одни Людовики были, – говорит матушка. – В честь дофина. Лет десять других имен-то на крестинах и не слышали. Именины двадцать пятого августа, на Людовика Святого.– Какой праздник был! Рождение дофина! Да здравствует королева Мария! Благословенное чрево! – вспоминает отец.– Однако нам пора, – поднимается Мари-Мадлен. – Так я приеду через неделю.– Конечно, мы прямо сейчас начнем! – ликует ее тезка, да и Коринна выглядит не в пример более веселой, чем раньше.Я целую на прощание матушку, отца, сестру и племянницу, и мы с Мари-Мадлен неспешно бредем по саду, наполненному пронзительным винным ароматом падалицы. Я тащу на себе целый мешок – батюшка отобрал самые крепкие.Гвардейцы, оставив двух часовых, пьют эль из запасов мэтра Фредерика и слушают его рассказы об испанской войне, которую он прошел камердинером Франсуа дю Плесси – отца двух кардиналов и деда Комбалетты. Закуской опять же служат яблоки.*Новый завет, Послание к коринфянам.**Автору кажется, что эти слова хорошо ложатся на основную музыкальную тему сериала ?Ришелье? (Франция, 1977), композитор Владимир Козма.***Люсьен – такого святого нет, это популярное во Франции имя образовано от латинского lux – свет. Похожая ситуация у нас с именем Светлана – распространенное в народе, оно отсутствует в святцах, и Светлан обыкновенно крестили Фетиньями. Ну а Люсьена окрестили Людовиком.