-2- (1/2)

Он шел, и доски деревянного пола мягко поскрипывали под его шагами.

В доме было пусто и тихо - на первый взгляд. Но тишина была обманчива. Вокруг находились как минимум пятеро воинов - из тех, о которых он знал. Даже прислушавшись, он не мог уловить и дуновения их спокойного дыхания. Невидимые сейчас, они стали бы смертоносно зримыми, если бы он хоть на мгновение не подчинился правилам.

Но он подчинялся.

В конце концов, именно он придумал правила.

Сделав еще несколько шагов вперед, он остановился у простой бамбуковой двери. Склонил голову в ожидании. Мысленно начал считать: один, два, три, четыре…

На пятнадцатом счёте дверь бесшумно отодвинулась, и он вошел внутрь. В мягком сумраке комнаты он разглядел молодого воина у двери и фигуру в темном одеянии у противоположной стены. Фигура стояла к нему спиной, но, бросая на нее взгляд, он привычно опускал голову в поклоне.

Мягко опустившись на колени, он поклонился ниже, касаясь лбом пола, и замер.

- Поднимись.

- Уэсама… Рад видеть вас в добром здравии.

- Я рад, что ты волнуешься за меня,- в голосе слышалась улыбка, - а теперь поднимись. Не время для церемоний.

За спиной послышался шорох, и он догадался, что воина отпустили.Что ж… Дальнейшие разговоры не предназначены для чужих ушей. Сёгуну не откажешь в предусмотрительности.

- Ну же, поднимись. Дай мне взглянуть на тебя.

Он послушно поднялся, выпрямляясь, но еще несколько секунд не смел поднять глаза и взглянуть на господина.

- Ну, что же ты, - сёгун улыбнулся открыто, а потом подошел ближе и безо всяких церемоний крепко обнял его, - я рад, что ты жив. Я волновался за тебя.- Я никогда не умер бы, прежде не выполнив ваш приказ, уэсама, - он позволил себе улыбнуться тоже.

- Ты же понимаешь, что меня это не утешает, - сёгун вскинул брови, - предпочитаю видеть тебя живым. Но ближе к делу. Какие новости?- Клан Уэро больше не причинит вам хлопот, уэсама, - он отошел и вновь опустился на колени, на почтительной дистанции от господина.

- Повержен полностью? - отрывисто осведомился сёгун.- Оставшиеся в живых не поднимут восстания. Они испуганы. И если бы им даже хватило смелости, умелых воинов практически не осталось.

- Вы пресекли много жизней в эту ночь?- По необходимости, уэсама.- Да, я помню твое мнение по этому поводу…

Сёгун задумался.

Он смотрел на своего повелителя и думал, насколько иронична жизнь.

Он помнил своего сюзерена еще ребенком. В те годы они частенько играли вместе, несмотря на разницу в возрасте. И даже не подозревали, как изменится их простая жизнь - в считанные мгновения.

Ему было двенадцать, когда они босиком ходили по ледяной воде близ горного ручья.Ему было не более пятнадцати, когда отец господина скоропостижно скончался.

Причиной называли затянувшуюся болезнь. Однако все понимали, что тут приложил руку если не сам император (да будут благословенны дни его на земле), то приближенные к нему.

В десять лет друг его детских игр получил титул. Так странно и нелепо выглядели тогда пожилые воины, пережившие не одну битву, почтительно склоняющиеся перед ребенком.В этом чувствовался фарс. Игра, в которую послушно играли все.

Первые годы страной правил близкий родственник молодого сёгуна - его дядя. Вплоть до того момента,пока господин не получил право считаться совершеннолетним.Тогда же он призвал к себе ближайшего из своих друзей. Сообщник его детских проказ стал помощником в играх взрослых.

- Ты выяснил, кто за этим стоял?

- Еще не до конца, уэсама. Я подозреваю… - он замялся на мгновение.

- Что все дороги ведут к императорскому дворцу? Я бы не удивился. И я практически уверен, что у нас будет возможность это выяснить.

Он вопросительно взглянул на господина.- В скором времени нам предстоит путешествие в Хейан-кё, - сёгун холодно улыбнулся, - разумеется, ты будешь меня сопровождать. Я пробуду там не более двух лун. Однако этого времени должно хватить с лихвой, чтобы ты вычислил, кто стоял за восстанием.- Как прикажете, уэсама.

- А теперь иди. У вас была тяжелая ночь. Ты, наверное, очень устал.

Он низко поклонился, коснувшись лбом пола, а затем поднялся на ноги и бесшумно вышел за дверь.

Молодой воин, ожидавший в коридоре, смотрел на него с немым восхищением. Это было неудивительно - многие юнцы, лишь недавно получившие право носить меч, мечтали попасть в его отряд.

Те, кто постарше, склонялись в уважительных поклонах, но предпочитали держаться подальше.

Он шел, и доски деревянного пола мягко поскрипывали под его шагами.

Он шел и не мог понять - почему предстоящее путешествие казалось ему таким…

… Опасным?

***

Все-таки пришел.

Не собирался даже, обошел еще несколько баров по пути домой - и в итоге все равно обнаружил себя шагающим по одной из узких дорожек парка Уэно.

На смену вечерним сумеркам пришла кофейная темнота, и в парке зажгли фонари. В их рассеянном свете здание Токийского национального музея выглядело величественным.

Джун подошел ближе и остановился перед главным входом. Он редко следовал чужим советам, но сегодняшний день почему-то стал исключением.

Может быть, потому, что совет был настолько неожиданным?

За время своей не-жизни Джун ни разу не был в музеях. Как-то не пришлось. Он не знал, какого рода удовольствие можно получить от посещения исторических экспозиций.

Купив билет у миловидной девушки в строгом платье, Джун прошел по стрелкам на полу в первый из залов и неуверенно огляделся.

Неожиданно его накрыло странным чувством - потусторонним ощущением осознанности, осмысленности человеческой жизни.

Он вдруг почувствовал, как много остается от людей. От живых, настоящих людей остаются вещи, в которых живет часть чьей-то души.

Остаются пробитые доспехи и шелковые кимоно. Остается хрупкая посуда, расписанная невиданными узорами, и осколки потерянных навсегда тарелок и чашек - остаются тоже.

От каждого человека, которого ему довелось проводить, остается так много.

Джун шел и шел через залы, рассматривая экспонаты.

Пристально разглядывал классические мечи самурая - длинные, узкие, с простыми эфесами.

На мгновение ему подумалось, что именно такой меч когда-то - давным-давно - пронзил грудь юрэя, чтобы остаться в ней навсегда.

От этой мысли стало грустно,и Джун поспешил дальше.

Он свернул в следующий зал, кинул взгляд на ближайшую стену, и…

...сам не понял, что произошло.

Стало больно.

Очень, очень больно.

Джун стоял, не в силах двинуться с места, и зачарованно смотрел на изображение по левую руку от него.

Что с ним было не так?

Всего лишь свиток - традиционная японская живопись, мягкие краски, схематичное изображение.

Очертания комнаты были набросаны лишь несколькими штрихами, а в центре стоял человек. Молодой мужчина.

Он стоял вполоборота. Словно бы только что разговаривал с кем-то, а теперь его позвали,и он обернулся - темные волосы обрамляют лицо, на губах застыла мечтательная полуулыбка, ладонь повернута в незаконченном жесте.

В нем не было ничего страшного или печального. Ничего жуткого или непоправимого.

Но почему-то стало так больно, так по-волчьи, отчаянно тоскливо, что не вдохнуть.

- Извините… - тихо произнес Джун, переводя взгляд на ближайшего служащего музея.К нему тут же подскочил невысокий седой мужчина в квадратных очках.

- Да-да? Я вас очень внимательно слушаю. Что-то не так?- Вы не подскажете… - каждое слово давалось ему с трудом, - кто здесь изображен?Ему казалось почему-то, что это очень важно - узнать.

Мужчина на мгновение задумался.

- Боюсь, я не смогу вам помочь, молодой человек. Автор этого портрета неизвестен. Насколько мы можем судить по сохранности красок и по состоянию основы, свиток был написан не позднее первой половины тринадцатого века. В то время было не принято подписывать имена на своих творениях - те художники, что дошли до наших дней, скорее исключение…

- Но кто изображен? Вы знаете кто этот… Человек?Служащий поправил очки.

- Имя я вам не назову. Но вот взгляните на его одежду. Такой стиль был типичен для благородных сословий. Если судить по вышивке, по росписи, я бы предположил, что он был близок к императорскому двору. Вряд ли он был из бакуфу - правительства сегуната - их чаще всего изображали в военных одеждах.

Служащий задумался.

- Его поза и сама стилистика изображения несколько отличается от тех, что были приняты в то время. Я рискну предположить, что портрет был создан для личного пользования. Возможно по заказу некоего состоятельного лица. Достаточно интимное изображение, к тому же - распущенные волосы...- Я понял, - прервал его Джун, - спасибо.

Он отошел на несколько шагов, чтобы не слушать больше, и вновь замер, не отводя глаз от свитка.Он даже не знал, что может быть настолько больно.

“Кто ты?” спросил он у портрета.

“Почему мое сердце рвется в клочья от одного взгляда на тебя? Кем ты был?”“Почему мне кажется, что я умру, просто потому, что ты, где-то там, давным-давно, улыбался кому-то?”

- С вами все в порядке? - встревоженно спросил женский голос у него за спиной, - вы… плачете?

Джун коснулся ладонью своей щеки и с изумлением обнаружил, что действительно плачет.

Ему было грустно и тоскливо - так, как ни было никогда за все время его существования.

Он стоял, опустив голову, чувствовал, как слезы медленно, размеренно катятся по его щекам, ощущал их соленый привкус на губах.

И боялся вновь поднять взгляд на портрет.

***

- Извините, - произнес юноша, - это сейчас прозвучит несколько странно… Вы только не удивляйтесь, пожалуйста. Я не сумасшедший, честное слово. Скажите, пожалуйста… Вы знаете, что у вас из груди торчит меч?

Шо замер. Кажется, он даже дышать перестал.

Меч в груди вдруг показался ему тяжелым - словно в тот день, когда ледяное острие мягко, почти нежно пронзило его тело насквозь.

- Что?