Глава 9. Разлом (1/2)
Фаэлин злился.
Злился так, как это обычно бывало, стоило ему увидеть то, что ненавидел всей душой. Грудь спирало от болезненных спазмов, а глаза предательски блестели от подступающих слёз. К чему вообще поделился своей трагедией? Старался сгладить углы и не вдаваться в подробности, но всё равно поведал о том, что корнем засело в сердце.
Предательство. Боль утраты. Страх за себя и своих родных. Томлённое желание идти по зову Древа, что некогда подарило ему существование. Существование, что из полноценной жизни среди леса и собратьев превратилось в жалкое и бессмысленное.
Он оставался всё тем же, кем был изначально.
Но теперь поломанным и поделённым надвое. Душа навеки осталась там, в далёких краях и в просторах глубокой чащи: среди наливной зеленью листвы, шума ветра, влажности и тёплого солнца, полевых цветов, запахов полыни и мха.
Оболочка же влачилась им по прихоти имевшего над ним власть кровавого лидера. Лидера людей, чьи пороки эльфу были противны, а желания непонятны. Почему они не умеют жить по законам мира? Где равноправие и справедливость? Где преданность всему сущему?
Нет же. Они заливают невинной кровью землю, убивают ни в чём неповинных детей не только людских, но и природных. Уничтожают настоящее богатство, мечтая о власти и выполнении бессмысленных целей.
Фаэлин знал секрет короля. Знал его главную цель, но не имел к ней никакой жалости или хотя бы сочувствия. Ведь благодаря собственной сути понимал, что тот платит за собственные грехи. Вселенная подарила ему душу и наитие, которое теперь, отравляя, заставляло видеть чужие пороки и за них же расплату.
Это сложно. Каждый раз давить в себе сожаления, которые были никому, тем более ему самому, не нужны. Отравляя каждую клеточку тела, изводили вина и беспомощность. Он не мог никому помочь.
Даже себе.
Поэтому и пытался скорее укрыться с глаз долой от ненавистной картины. Ему сущность оборотней всегда казалась понятной и правильной. Как и любое существо природы, они следовали зову инстинктов, ища продолжения себя в будущих поколениях. Их иерархия была до глупого проста: сильнейший ведёт за собой слабых, а их дети, получившие благословение луны, дальше несут в себе нарекания их предков.
И всё же… сердце ныло от несправедливости. Почему именно с ним вселенная так жестока? Заискрившие когда-то чувства, непринятые и отвергнутые, подавленные, всё равно давали о себе знать.
Впиваясь ногтями в кожу и стискивая зубы, эльф наблюдал за румяной, красивой девой, что фантомно источала свои звериные флюиды. И как только она смогла ужиться среди обычного люда? Они её, к его удивлению, совсем не боялись. Наоборот, встречали с улыбкой и добродушием.
Какая-то магия? Или всё те же инстинкты? Ведь неспроста он так смотрит на неё и вникает в сладкие женские речи.
Очевидно: она желает потомства. Найти себе пару в этом мире не так просто, особенно если ты живёшь далеко от своих собратьев. Нет ничего удивительного, что Солен хотела воспользоваться скорым лунным циклом, во время которого волки могут зачать детей.
Но разве сердцу достаточно этого понимания?
Нет.
Посему Фаэлин и встал со своего места, не удостаивая никого словом, и удалился наверх, в свою комнату, в последний лишь раз, перед тем как окончательно ускользнуть, обернувшись и кинув тоскливый взгляд.
***
Алексей не понимал, что с ним творится. Он внимательно следил за острым взглядом женщины перед собой и вёлся на её сладкие слова. Как в дурмане, он неожиданно для себя начал чувствовать исходящий от неё запах: пряные травы вкупе с медовой патокой. Он оседал даже на кончике языка, оставляя после себя терпкую сладость, от которой чуть ли не кружилась голова.
Но внутри что-то неистово скребло. Будто случалось что-то неправильное, ему не присущее и непоправимое.
У мужчины, конечно же, на месте были глаза, и он прекрасно видел, какая Солен красивая: светлая, с лёгким золотым отливом, кожа; томные, цвета переспелой вишни, губы; пленительные своим очарованием глаза. Всё в ней было будто правильным и естественным для Алексея, но всё равно… не тем. Его к ней тянуло чисто инстинктивно, что-то зудело внутри и до одури чесались клыки, что так невовремя удлинились.
Какая-то чертовщина. Разумом он понимал, что происходящее – дикость, но тело твердило об обратном. Оно затмевало все мысли и готовилось к прыжку, будто перед ним не живая женщина, а жертва, попавшая в ловушку хищника. Ему неожиданно захотелось подавить её волю, заставить плениться и поддаться чужому влиянию.
Но что самое страшное… он видел, что она этого хотела сама. Всем своим существом, она будто показывала: бери и выпей до дна.
Однако, как бы ни был велик соблазн, он неожиданно отшатнулся, стоило чужим губам коснуться его собственных. Солен с сомнением уставилась на мужчину, пока тот пытался осознать произошедшее.
И ведь не чужое касание заставило его так себя повести. Он впервые, за всё время обладания нового тела, почувствовал, как внутри него что-то взбрыкнуло. В груди резко стало жарко, а с губ слетел совершенно неожиданный рык, от которого женщина отшатнулась, а взгляд стал подавленным.
В таверне вдруг стало тише. Множество разных глаз устремились к их силуэтам, дабы понять, что происходит.
Не выдержав такого внимания, Дербенёв резко сорвался с места и рванул на улицу, дабы глотнуть морозного воздуха. Его по-настоящему трясло, а лёгкие и бронхи продолжало неистово сжимать в подавляемом рычании.
– Что за… – только и смог выдавить из себя он.
В голове начался настоящий хаос из вертлявых мыслей. Его будто кидало из крайности и в крайность, а перед глазами стояли блики с мелькающими, совершенно незнакомыми ему картинками. Чужой голубой взор, блеск пшеничных, почти серебристых волос и спрятавшийся в зелени силуэт.
Образ знакомый до одури, но лица он так разобрать и не смог. Внутри тотчас стало как-то тоскливо и больно, отчего Дербенёв, не удержавшись на ногах, упал на колени. Притянув руки к своему лицу, он попытался стереть с того навязчивые изображения, которые продолжали литься рекой.
Теперь перед глазами стояли леса, а в ноздри будто стал забиваться аромат насыщенных трав и полевых цветов, мха и земли. Пахло холодом, но не таким, от которого пробирает насквозь, а словно родным и далёким. Вместе с ним просыпались глубоко запрятанные ощущения, как погружаются лапы в снег, а по крупной, волчьей морде бьют попадающие по пути ветви деревьев.
От такого шквала эмоций Алексей не выдержал и рванул вперёд. Словно чем-то влекомый и окончательно разбитый надвое, его человеческое я уснуло глубоким сном, вверяя волю проснувшимся инстинктам.
Ту ночь он запомнил смутно.
Но чётко закрепился в воспоминаниях поваливший первый снег и ясный, почти что полный, диск луны.
***
Пробуждение оказалось неприятным. Всё тело ныло из-за одеревеневших от холода конечностей. В глазах щипало от засохшей там влаги и бьющего из-за кронов деревьев солнца. В горле стояла странная вибрация, исходящая прямиком из груди. Душа медленно сливалась воедино вновь, напоминая, что он не только зверь, но и человек.
С первым глубоким вдохом заискрились жизнью пальцы, что кончиками впивались в промёрзшую, присыпанную тонким покрывалом снега траву. Проведя по той ладонью, смахивая тут же налипшие кристаллы льда, он собрал скопившуюся влагу кожей. Несмотря на низкие температуры и дискомфорт, Алексей чувствовал странное удовлетворение от ощущений.
И хоть разум отрицал, тело будто кричало, что происходящее правильно. Зуд под кожей, глубоко внутри под росчерком рёбер, колючими иглами впивался в сердце, побуждая то бежать быстрее.
Ресницы затрепыхались, и взору предстала чудесная картина: местами пожелтевшая листва с кромкой сохранившейся зелени медленно покачивалась под дуновением ветра, и с той осыпалась белоснежная перина. Позволяя воздуху себя нести, она обращалась в чистое, словно звёздное, сияние.
И больше не было страха или чувства бессилия. Пропала тянущая в мышцах боль, а в груди наконец-то успокоилось дыхание, из вибрирующего становясь спокойным и лёгким.
Ещё один вдох, и на языке, и в лёгких осела сладость чистого кислорода. Запах холода не претил, а наполнял душу умиротворением и чувством, которое Алексей никогда бы ни с чем не спутал.
Так пахла свобода.
От отягощающих разум мыслей; от прошлого и вечной борьбы с самим собой. Стало так легко, что на губах даже отразилась блаженная улыбка, которая, к несчастью, ускользнула слишком быстро.
Сознание проснулось окончательно, как и понимание: Алексей провёл ночь в лесу, находясь в пограничном между человеком и волком состоянии. От этого стало тотчас не по себе, а остатки сна сняло как рукой.
Отрезвившись от воспоминаний, как его тело рыскало по земле и взбиралось на кроны деревьев, как блуждал разум, выискивая в каждом создании леса жизнь, Дербенёв наконец-то поднялся с земли. Окинув взглядом свой ночлег, коим оказалась пожухлая трава и упавшие ветви, он осмотрел первым делом свои руки и тело. Перепачканный в земле и подтаявшем снегу, он походил на бродягу, кем, собственно, он и был прошедшей ночью.
Не до конца понимая или отрицая, то, что произошло, он двинулся в сторону яркого света, исходящую знакомыми ароматами деревни. Оказалось, что та была недалеко, а практически в десяти шагах от места, где он спал.
Стоило же ему выйти на тропу, по которой сам же нёсся вчера, до него стали доходить чужие голоса. Один из них пленил сильнее, чем остальные, а когда появился и вовсе его хозяин, душа будто окончательно успокоилась, а сердце замедлило свой бег.
Алексей замер, столкнувшись с ясным, пронзительным взглядом ледяных глаз.
– Где тебя, чёрт возьми, всю ночь носило?! – пронзительный возглас резанул по ещё чувствительным ушам. – Мы перелопатили всю деревню! Думали, что тебя убили или утащили лесные твари!
Взмыленный, с растрепавшейся косой и нежным румянцем, на него смотрел эльф с явным волнением. Под глазами того залегли синяки, говорившие о беспокойной ночи, а руки подрагивали, удерживая на плечах купленный недавно утеплённый плащ.
Алексей не знал, что сказать. Слова застряли в горле, а разум будто снова ускользнул от него, позабыв дать хозяину инструкцию по поведению и ведению диалогов. Ему в одночасье стало так всё равно на случившееся, стоило только увидеть вновь эти пленительные чистотой голубые глаза.
– Чего молчишь?! – эльф, не жалея сил, ткнул Алексея пальцем прямо в грудь. – Ты хоть представляешь как… – он на секунду осёкся, – как твоя ненаглядная Джанин с мальчишкой волновались!
На лицо лезла ухмылка.
Всё же Дербенёв был не настолько глупым, чтобы не понять, что на самом деле сначала хотел сказать эльф.
– Что-то я их здесь не вижу, – наконец вернув себе дар речи, ехидно бросил волк, – а ты вот мельтешишь взволнованный перед глазами.
Фаэлин только рот успел открыть от негодования и покраснеть от остроконечных ушей до пят, как послышалось сзади:
– Вот ты где! – к ним двоим подлетел как всегда жизнерадостный Мэлл. – Боги! – тут же расширил он глаза. – Ты что… смог обратиться?! – имел он в виду волчью форму.