Глава 51. Золото и песок (1/2)

Гермиона забилась в захвате, пытаясь освободиться. Метнулась рукой к сумочке на бедре, но той на месте не оказалось. Вцепилась ногтями в тонкое запястье. Томас Гонт встряхнул ее, легко, словно котенка. Зубы клацнули, Гермиона всхлипнула и обессиленно повисла в его пугающих объятьях, осознав, что силы несоизмеримы.

— Отпусти ее, — Том предупредительно повел палочкой. Губы мистера Гонта растянулись в издевательской улыбке.

— Ты меня удивляешь. Какое тебе дело до девчонки? Ты же получил что хотел. А теперь можешь оставить ее со мной, почему бы и нет? Если твоя задумка изменить происходящее выгорит, то разве это играет роль? Или же… Ты не уверен, что в силах изменить хоть что-то?

— Я не хочу оставлять никого из них с тобой, — выплюнул Том. Обвел взглядом Беллу и Кауса, которые лежали на полу, словно сломанные куклы. — Овладел телом своего сына, серьезно? Решил подобраться поближе в образе семилетнего мальчика?

— Говоришь, будто тебя когда-то трогало подобное. Ты же с самого начала знал его судьбу? Я не помню ни твоих возражений, ни хотя бы искры интереса в глазах. Сочу-у-увствие, — протянул он издевательски. — Мы оба знаем, что оно нам чуждо, так зачем притворяться? Зачем пытаться казаться лучше, чем ты есть в действительности?

— Дело не в сочувствии, — упрямо качнул головой Том. — Дело в самоуважении. В принципах. В красивом образе самого себя.

— Ты до такого никогда не опустишься?.. — Гонт рассмеялся над ухом, с каким-то тихим, понятным только ему одному весельем. — Ты выше этого. Ты всегда знал, что тебе предначертано стать великим. Так какая разница, как именно?

— От тебя до величия пропасть, — возразил Том. — Ты мог бы изменить мир, с твоей силой, с властью, которой добился. Развивать науку, перестроить общество, оставить свое имя в памяти в веках. И что же ты выбрал? Порочные развлечения вместо развития, насилие над слабыми вместо победы над достойными противниками?

— Ты еще слишком юн и наивен, — качнул головой Томас. Его голос звучал уверенно, убежденно в незыблемости собственной правоты. — Веришь в красоту, в великую цель. Вот только все это — заблуждение. Методы не имеют никакого значения, если позволяют добиться желаемого. А думать в этой жизни нужно лишь о себе и своих приоритетах. Только ты задумаешься о других, о том, кто из вас имеет право — и ты мертв. Ты потеряешь ресурсы, потеряешь жизнь, а те, о ком ты великодушно решил побеспокоиться, не оценят стараний и пнут напоследок. Не-е-ет, думать в этой жизни надо только о себе. И ты знал об этом. Знал, но почему же забыл? Заигрался в друзей, в любовь так сильно, что сам поверил во всю эту сопливую чушь?

Он вновь чувствительно встряхнул Гермиону, и она, затаившая дыхание во время его речи, так омерзительно похожей на слова Тома получасом ранее, пискнула от неожиданности.

— Ты не причинишь ей вреда, — покачал головой Том.

— Почему же? — в голосе его отца прозвучал смешок. — Может, если бы ты посмотрел, и тебе бы понравилось? Наверняка, понравилось бы. Ты бы понял, что именно пытаешься задавить внутри, как ты себя ограничиваешь.

Он зарылся носом в ее волосы и демонстративно втянул ее запах. Гермиона, одновременно смущенная до ужаса и возмущенная, вновь начала брыкаться в его захвате. Услышала в ответ лишь тихий смех.

— Если ты так уверен, что я ничего не смогу изменить, почему бы тебе не отпустить нас? — Том саркастично вздернул бровь, однако лицо его было напряжено.

— Отпустить? Я тебя не держу, — Томас фальшиво изобразил удивление. — Можешь идти хоть прямо сейчас.

Взгляд Тома заметался. Гермиона затаила дыхание, жадно всматриваясь в его реакцию — на секунду ей показалось, что он сейчас так и поступит, просто уйдет. Но он лишь поджал губы и наставил палочку на Томаса увереннее, сильнее повернул напряженное запястье в устойчивую позицию.

— Вот как, — теперь уже с тенью настоящего удивления отозвался тот. — Поразительно. Если бы я плохо тебя знал, то решил бы, что это — игра на публику. Только вот играть здесь особо не перед кем. Или, может, ты заметил вот это?

Отпустив шею, он захватил запястье Гермионы и поднял в воздух, легко преодолев сопротивление, когда она попыталась выдернуть руку. Болезненно надавил большим пальцем на внутреннюю сторону запястья, и она, охнув, разжала кулак. Маховик выскользнул из захвата и повис на цепочке, зацепившейся за палец. Глаза Тома расширились в удивлении, а рукой он метнулся к груди, пытаясь нащупать через рубашку подвеску, которой там больше не было.

— Я бы понял, почему ты изображал такое беспокойство о ее жизни, если бы твоей целью было вернуть маховик, — продолжил рассуждать Томас, с интересом оценивая реакцию сына. — Ведь документы без него бесполезны. Вот только ты так расслабился, что даже не заметил, как она сняла его с твоей шеи. Совершенно размяк, — в голосе прозвучало откровенное отвращение.

Гермиона не понимала, какое отношение артефакт имел к украденным документам. Но для Тома это связь казалась столь же очевидной, как и для мистера Гонта. Выражение отчаяния просочилось сквозь окаменевшую гримасу на его лицо.

— Видимо, ты держал все под контролем с самого начала, — заключил Том. — Так почему же не остановил раньше?

— Конечно, как только я увидел пропитую морду этого маргинала Флетчера, я сразу понял твою задумку, — отозвался Томас. — Ты всерьез решил, что такое очевидное отвлечение внимания удастся?

Том на его слова, однако, нахмурился, будто услышал в них какой-то доступный только ему подтекст. Непонимающе тряхнул головой.

— Скажи мне, чем все закончится сегодня? Ты же уже знаешь наперед?

Гермиона с облегчением вздохнула, когда захват с ее запястья пропал. Опустила руку и перехватила цепочку понадежнее, чтобы не уронить ценный артефакт. Мистер Гонт, казалось, на секунду замялся, не нашелся сразу, как ответить на этот вопрос. Раздраженно потер висок и поморщился.

— Конечно, тем, что ты сейчас обменяешь украденную папку на девчонку с маховиком, как же еще? Ты в патовой ситуации, не можешь сделать ни одного шага, чтобы избежать этого, в моих руках сейчас все ниточки, а не в твоих. Поэтому я предлагаю закончить болтать и поступить именно так. Каждый останется при своем. А потом, когда успокоишься и придешь в себя, мы с тобой все обсудим, на холодную голову, и найдем взаимовыгодное решение. Сейчас ты явно неуравновешен. Что, Белла успела тебя приложить как следует? Зря я ее недооценивал.

Он окинул бледного и растрепанного Тома саркастичным взглядом. Гермиона с некоторым облегчением осознала, что он не понял того, какой ритуал они собирались провести, — сейчас и его насмешек в адрес неумехи-грязнокровки она бы не вынесла. К Тому явно пришла та же мысль — морщинка меж его бровей расправилась, а на лице появился слабый проблеск облегчения. Однако его глаза все так же напряженно смотрели на отца.

— Хорошо, — кивнул он. С явной неохотой вынул с таким трудом добытую папку из сумки. — Я отдаю тебе это, а ты мне — Гермиону. Честный обмен, без фокусов.

— Никаких фокусов, — согласился Томас мягко. — Если ты останешься рядом со мной, меня это устроит. Я вижу, что ты сейчас нестабилен. И слишком люблю тебя, чтобы отпустить и позволить наломать дров.

— Слишком любишь себя, — с отвращением поправил Том.

Сделал небольшой шаг. Томас Гонт тоже двинулся вперед, подталкивая Гермиону в спину. Она не знала, что и думать, слишком много эмоций бушевало в душе. Одновременно и горечь от того, что потребовавший неимоверных усилий план провалился, а этот бой они проиграли. И понимание, что из-за их неудачи следующую попытку выполнить будет практически невозможно — министр обезопасит себя. Столько неприятной правды о Томе и его семье вскрылось за один вечер, и она бродила сейчас в душе, травила ее, подступала кислотой ко рту. Но также где-то позади маячило смутное облегчение — судя по всему, Гонт собирался отпустить их, по крайней мере пока. Его слова, что жить ей осталось недолго, все еще звенели в ушах. Оказаться в этом чудесном саду в качестве удобрения для розового куста Гермиона совсем не желала и ощущала практически благодарность, что он не станет выполнять свою угрозу, — жить хотелось как никогда.

— О, милая, — прошептал он на ухо, пока они с Томом медленно сближались, словно прочитал мысли. — Убью тебя вовсе не я. Хотя тут сложный вопрос, все зависит от точки зрения…

Гермиона нервно сглотнула. Воздух с трудом проходил в туго сжавшееся горло. И чуть не упустила момент, когда что-то маленькое прокатилось по полу с тихим звоном, лишь уловила блеск краем глаза. Томас словно споткнулся на полушаге и замер. Чуть отклонившись в сторону, глянул себе под ноги. Она почувствовала порывистое движение его груди от резкого выдоха. Тоже скосила глаза вниз и теперь рассмотрела, что на темном дубе пола, покачиваясь на своих неровных гранях, успокаивал вращение массивный серебряный медальон, которой до этого она видела в сейфе. Тот самый медальон матери Томаса.

— Какого… — почти неслышно выдохнул тот. Сделал легкий пас палочкой, но украшение осталось неподвижно лежать на паркете. «Защита от манящих чар», — вспомнила Гермиона слова, которые говорил Том несколько минут назад, а казалось — несколько часов.

Очевидно, Гонт тоже подумал об этом. Его взгляд метнулся к Тому, но и тот с удивлением пялился на внезапно появившийся медальон.

— Ты не имел права его трогать, — раздраженно выплюнул Томас. — И тем более — забирать. Ты прекрасно знаешь, как он мне дорог, а свое право им владеть ты еще не заработал. Не дергайся.

Последняя фраза относилась к ней. Гермиона почувствовала, как его хватка пропала с горла, а кончик палочки перешел с шеи на спину, уткнулся между лопатками. Томас быстро присел с намерением подобрать медальон. Она не поняла, что произошло в следующий миг, лишь подпрыгнула испуганно, когда вспышка снизу полоснула по глазам. Секунды стали тягучими, а в ушах звенело от близкого выплеска магии. Она только увидела, как Гонт медленно заваливается набок, тяжело падает на паркет. Голова безжизненно встречается с деревом, но он не делает ни малейшего движения, чтобы предотвратить жесткое столкновение — его глаза закрыты. Рука разжимается, белая палочка замирает на расслабленной ладони.

Она подняла взгляд от тонких пальцев и уставилась на Тома в надежде, что он как-то пояснит произошедшее. Его оклик вырвал ее из сгустившегося сиропа, а секунды вновь потекли с привычной скоростью, лишь вдвое медленнее бешеных биений ее сердца.

— Чего встали? Шевелитесь, я не знаю, на сколько хватит сонного заклятия!

Голос Тома почему-то прозвучал из-за ее спины, а его губы остались неподвижными. Лишь глаза смотрели поверх ее плеча, а в них плескалось неожиданное ликование. Гермиона обернулась на звук быстрых шагов, уже понимая, что происходит что-то странное, никак не вписывающееся в привычную картину мира. Только чтобы увидеть, как Том приближается к ней со спины, не сводя палочки с лежащего на паркете отца. Пинком ноги отбрасывает его оружие в сторону. Она вновь обернулась к сейфу, у открытого провала которого застыл ее Том. Другой Том. На секунду показалось, что это у нее двоится в глазах… Или же, что она сошла с ума. А потом она медленно перевела взгляд на маховик времени в своей руке, и картинка сложилась. Под расстегнутым воротом изрядно мятой рубашки у второго Тома блестела тонкая золотая цепочка.

Это казалось совершенным абсурдом. Нельзя встречать свои копии во время путешествий во времени! Может, это какая-то черная магия, отвратительная иллюзия мистера Гонта, и на полу уже лежит вовсе не он, а они? Или же это — незнакомец под оборотным зельем? Хуже только, если не незнакомец. Темная фигура Томаса теперь мерещилась повсюду, его присутствие въелось ядом под кожу, его рука все еще фантомно сжимала горло… И она никак не могла осознать то, что он теперь повержен, а глаза ей не врут. Два Тома выглядели чем-то до ужаса противоестественным и невозможным.

Ее Том — она следила за ним теперь очень внимательно, чтобы не спутать ненароком с незнакомцем, — обернулся к открытому сейфу, вытащил оттуда медальон. Взглянул на свою копию.

— Сколько?

— Часа хватит. Ты опять забыл про Гоменум Ревелио.

— Как ты понял, что трюк с медальоном сработает?

— Потому что уже сработало.

Дьявольская усмешка расплылась по его губам, и Гермиона некстати вспомнила все легенды о доппельгангерах, темных двойниках. Предвестник смерти, олицетворение бессознательных желаний. Мороз побежал по коже от страшной мысли — а может ли у Тома возникнуть теневой двойник? С этой червоточиной, которая скрывалась в его душе, с тщательно игнорируемыми им самим темными порывами, это казалось вполне реалистичным вариантом, настолько, что первобытный страх начал подниматься тем больше, чем ближе подходил к ней он. Кажущийся таким похожим, но в то же время она видела этот блеск безумия в глазах, который раньше никогда не замечала, эту циничную ухмылку, так напоминавшую его отца. Словно впервые разглядела. Был ли он Томом? Или же это его Тень, его мистер Хайд? Она невольно отступила в сторону.

Тем временем Том, настоящий Том, который ни капли не замечал чего-либо странного или же опасного, подошел с другой стороны. Вытащил маховик из ее ослабевших пальцев.

— Почему не помог раньше, если ты все это время был здесь? — спросил он.

— Я знал, что ты выживешь, — рассмеялся дубликат, а его лицо исказилось от странного ликования. — Это красиво, да? Двойная петля, которая разрывает сама себя. Но мы болтаем слишком долго, тебе пора.

— Почему Томас не знал, что произойдет?

— У тебя есть целый час подумать. Не смотри на меня с таким укором, будто не ожидал. Тем более, ты уже все понял, надо лишь решиться.

— И ты решился?

Двойник не ответил. Том набросил цепочку на шею, зачем-то направил палочку на маховик. Гермиона хотела запротестовать, попросить, чтобы он не бросал ее здесь, не сейчас, когда она вообще не уверена, кто этот человек рядом с ней. Но тот захватил ее предплечье, а слова застряли в горле. Ненормальная, но последовательная во всей нелогичности происходящего мысль пришла к ней в голову. Она же может отследить, действительно это ее Том или нет!

В последний момент, когда вокруг его тела начала появляться яркая светящаяся сфера, она подняла палочку и бросила в него следящее заклинание. Потоки энергии закружились ослепительными полосами, схлопнулись в одну точку, и Том исчез. Плотно сцепив зубы и ожидая всего чего угодно, Гермиона повернулась к двойнику, который стоял рядом, и одним взмахом палочки проверила свои чары. Они оказались на месте, и дышать сразу стало легче, а напряженные мышцы расслабились. Это не двойник, не незнакомец, а и правда Том, ее Том! Она взглянула на него, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. Он улыбнулся, совершенно привычной обаятельной улыбкой, и дернул ее к двери.

— А теперь… бежим! Из сада можно аппарировать.

Она едва успела подобрать свою валяющуюся в стороне сумку и бросила последний взгляд на мужчину на полу, который сейчас был так похож на Тома, что на секунду стало страшно, что это его бессознательное тело. А потом выкинула лишние мысли из головы, когда все цели и стремления заняло желание убраться отсюда побыстрее. Мелькающие вокруг мозаики и картины сменились мраморной лестницей и тяжелыми входными дверями. Том тянул за руку, а ее трансфигурированные кроссовки касались каменного пола лишь едва. Горячий воздух дохнул в лицо, гравий зашуршал под ногами, тяжелый сладкий аромат роз ударил по обонянию. Вспышка полыхнула сзади, просвистела над плечом, но в следующий момент рука Тома резко дернула, а пространство вокруг рассыпалось, когда они упали в воронку аппарации, закрутились в небытие.

И через пару мгновений та расправилась, сменяя хаотичное мелькание темного и черного на пустую ночную улицу, с такими привычными и милыми сердцу одинаковыми домиками за аккуратными низкими изгородями. Садовый опрыскиватель окатил мелкими каплями разгоряченную кожу, заставив задрожать. Гермиона обхватила себя за плечи, ежась в свете одинокого фонаря.

— Он…

— Не пойдет сюда. Он не тронет тебя, — уверенно покачал головой Том.

— Все закончилось? Нам надо передать документы в Орден!

Мысли метались в разуме, который был не в состоянии принять, что все завершилось, а тело, подстегнутое адреналином, никак не могло успокоить бешеный стук сердца. Том лишь улыбнулся. Он выглядел бледным, потрепанным, но это не мешало выражению безграничного счастья и удовлетворения разлиться по его лицу.

— С этим я справлюсь. Но закончилось еще не все, осталась последняя вещь. Ты должна стереть мне память.

***

— Ч-что?

Гермиона смотрела на него непонимающе, опасливо, словно он окончательно тронулся головой. Том только досадливо вздохнул. Грейнджер вызывала раздрай в его сознании. От желания обнять и не отпускать, когда она с блеском выполняла и перевыполняла необходимые задачи, до непреодолимого желания придушить ее, когда она проявляла своеволие и действовала наперерез ему. Сейчас он был уже счастлив, что она сорвала ритуал, в который так вцепился его разум, находящийся в смятении под этой бурей эмоций, что внезапно свалилась на голову, не давая вздохнуть. Возможно, достаточно было и просто смешать кровь со змеиным ядом, не подвергая жизнь опасности? Но он теперь никогда об этом не узнает, а о прошлом он не имел привычки жалеть. Сейчас надо было подумать о будущем.

И он подумал. Картинка последних месяцев наконец сложилась в его голове, пока он стоял за занавеской в кабинете и практически безразлично наблюдал за собственным телом, умирающим на полу. Томас, который не помнил о произошедшем на свадьбе Тонкс и Люпина. То, как он без всяких колебаний позволил привести Гермиону в собственный дом, так спокойно отлучился, чтобы разобраться с Наземникусом. То, как он не помнил про ритуал и предположил, что его потрепанный внешний вид — последствия боя с Беллатрисой. И самое важное — то, как он легко и без колебаний подобрал про́клятый медальон.

Все это однозначно выдавало зияющий провал в его памяти, который затягивал чернотой почти все, произошедшее во время этого путешествия в прошлое. По крайней мере то, что случилось на протяжении последних месяцев, с тех пор как он решился изменить события и собственную судьбу, однозначно отсутствовало, оказалось стерто. Томас восстанавливал картину по кусочкам, ступая наугад, практически как и сам Том. И теперь самый важный вопрос, который он обдумывал в течение этого часа, заключался в том, а сможет ли он решиться?

Он всегда трепетно относился к своему великолепному уму, что складывал блестящие цепочки и позволял воспарить над обыденностью, увидеть окружающий мир во всей красе, недоступной остальным жалким посредственностям. Он восхищался собственным разумом, что всегда с легкостью решал задачи буквально жизни и смерти, нисколько не сомневаясь, не отравляя душу неуместными чувствами, а разрубая закрутившийся узел одним холодным отрешенным ударом. Тем, на что ни у кого, кроме него, не хватало сил. Он никогда не сомневался, редко рефлексировал, а решение задачи сияло ярким блеском перед мысленным взором, являлось истиной в последней инстанции. Которую у него хватало смелости взять недрогнувшей рукой, подчинить себе. Поставить мироздание на колени — не этого ли он всегда хотел?

И может ли он сейчас для того, чтобы решить эту беспристрастную математическую задачу, выродить сложную многомерную систему в единственное уравнение, совершить такое насилие над самой ценной своей частью, что ему дороже души — над собственным разумом? Способен ли выкинуть опыт последних месяцев, который сплелся в тесные нейронные связи, делая его именно тем человеком, коим он является сейчас? Сможет ли, вернувшись к истокам, не повторить своих ошибок, не совершить неправильных выборов, пройти новый путь?

Его блестящий ум давал неприятный ответ — лишь прошлое и результаты восприятия, сложившиеся в поведенческие паттерны, формируют настоящую личность. И откатившись назад, он станет тем же человеком, каким был прежде, с теми же наивными мыслями в голове, не выучившимся на собственных ошибках. А умел ли он когда-либо на них учиться, а не только сдаваться на волю бесконечной злобе в адрес всего и вся, кто мешал исполнить его великолепные планы?

Что-то внутри тихо шептало, что не только лишь нейронные цепочки формируют его поведение. Они въедаются так глубоко, что становятся его сутью, отпечатываются в каждой клеточке не только мозга, но и всего тела… Всей души. Если она существовала вполне материально, то должно быть в ней что-то, что является отражением смутных порывов и неосознанных желаний, которые, даже будучи расплывчатыми, разъедали эту душу вполне физическим ядом, заставляя дергаться в разных направлениях. А может, то была лишь отрава, от которой надо избавиться? Вернуть себя, прежнего?

Шторм внутри не утихал, вызывая противоречивые мысли. И Том поступил привычно, как поступал раньше, до того как начал сомневаться в антитезе собственных логических мыслей и подсознательных желаний. Он просто отставил все эти метания в сторону, сфокусировался на задаче. Томас обязан забыть, это уже случилось. Если бы этого не произошло, все бы обернулось много хуже, не дав ему даже призрачного шанса. Что значило лишь одно — чего бы ни хотел он сам, это не играет никакой роли. Выбор, который раскинулся перед ним множеством путей, на самом деле был уже давно совершен, и альтернатив не имелось. Он обязан пойти на этот шаг. Даже если — что отзывалось протестом в глубине души — не получится изменить предопределенность, он должен дать себе шанс разорвать все на следующей петле. Пускай он уже будет Томасом Гонтом, когда встретит свое молодое «я», и сделает все, чтобы помешать ему изменить свершившееся — но сейчас он не мог не заложить эту возможность на будущее.

Буря успокоилась, резко оставив лишь привычный штиль, ровную воду. Он безоблачно улыбнулся, глядя в ошарашенные глаза Гермионы.

— Ты должна стереть мне память, — повторил медленно, словно объяснял ребенку непреложную истину. — Ты же понимаешь, что Томас не оставит это просто так? — он достал папку с документами, разглядывая неровно выбитые на обложке буквы чужого имени. Его имени.

— Орден защитит тебя, — Гермиона мотнула головой, а на ее глазах выступили слезы.

— В этом и проблема, — возразил Том. — Все знания об Ордене, о ваших людях, о ваших методах и планах — они здесь, — коснулся виска указательным пальцем. — А все, что известно мне, известно и ему.

— Если ты думаешь, что он в любом случае найдет тебя, то можно научиться окклюменции, — ее губы уже дрожали. — Или можно на время спрятать воспоминания!

— Это не поможет, не против него, — отрезал Том. — Все мои мысли — его мысли. Вся моя душа перед ним как на ладони. Я не должен позволить ему получить такое преимущество, обязан обезопасить себя, вас… тебя.

— Но есть и другие способы! А ты хочешь… стереть свою память, стереть меня и все наши отношения! Я не думаю, что смогу увидеть твой безразличный взгляд, не после всего…

Она обхватила себя за локти, съежилась, уже готовая разрыдаться. Том шагнул вперед, мягко положил ладони ей на плечи.

— Я не прошу стереть все. Думаю, достаточно последнего полугода, начиная с первого января. Мы с тобой уже были вместе. Но, Гермиона, — захватив за подбородок, он поднял ее заплаканное лицо. — Даже если бы ты стерла все… Я бы все равно не смог забыть тебя. Ведь ты живешь не в моем разуме, не в холодной памяти. Ты живешь здесь, — захватив ее ладонь, он положил ту на свою грудь, давая почувствовать равномерные удары. — И при всем желании я бы не смог стереть тебя, это бы означало вырезать себе сердце.

— Мерлин, Том, — слезы кипели в ее глазах, переливались через край. — Я тоже люблю тебя!

— Ты сделаешь, как я прошу? — прошептал он, притягивая ее к себе. Худенькое тело вздрагивало под пальцами, пока в голове звенел сосущий вакуум. Ему всегда было так легко врать, почему же сейчас он ощущал себя странно опустошенным? — Ради меня, ради нас. Это никак не повлияет на мои чувства к тебе, я обещаю.

Он нащупал ее соленые губы своими, втянул в нежный поцелуй. Постепенно ее сбивчивое дыхание выровнялось, а мышцы расслабились, когда она прильнула к его груди, так сильно, будто хотела просочиться под ребра.

— Все будет хорошо. Просто верь мне.

Она несмело кивнула, отстраняясь с явной неохотой. Вытянула палочку из сумки. Том медленно дышал, глядя, как кончик поднимается к его лицу. Подавил инстинктивный порыв закрыться, заслониться от нападения, помешать проникновению в собственный разум. Лишь пальцы судорожно сжали папку в одной руке, палочку — в другой. Сделав усилие над собой, он максимально расслабился и открыл сознание. Последнее, что он услышал, было:

— Обливиэйт.

***

Его глаза смотрели в пространство бессмысленно, гораздо более бессмысленно, чем недавно в потолок. Палочка в руке подрагивала, и Гермиона медленно опустила ее, вглядываясь в такое родное лицо и ожидая, пока Том придет в себя. Она никогда не пробовала чар изменения памяти и сейчас всей душой надеялась, что все прошло как надо. Если ей удалось, то для него минул лишь миг с тех пор, как часы в доме Блэков пробили двенадцать, нарушив тишину библиотеки, где они встретили этот год. Тот самый, который изменил столь многое, перевернул весь ее мир с ног на голову, заставил полностью пересмотреть свои принципы и приоритеты. Могла ли она подумать в последний день прошлого года, что будет стоять здесь, на лужайке перед собственным домом, стирать память любимому человеку, уничтожать большую часть его воспоминаний о ней? Как и о его великих поступках ради благой цели, как и о его невозможной храбрости, которая толкнула пойти на предательство собственной семьи.

Том казался целиком сотканным из противоречий. В его душе уживалось столь многое, от слизеринской хитрости и готовности идти на подлость ради своей цели до безрассудной храбрости и способности шагнуть наперерез опасности без раздумий. Его магическая сила была невообразима, его ум — отточенным до сверкающей остроты, и Гермиона последнее время все чаще ловила себя на мысли, что хочется возвести его на пьедестал, с восторгом упасть к его ногам, верить в каждое слово, которое слетало с его губ… Совсем как говорила мадам Гонт про своего мужа.

Это осознание неприятно укололо, заставив задуматься, насколько на самом деле похожи эти двое, Том и Томас. При всей кажущейся разнице, как в возрасте и опыте, так и в жизненных целях и методах их достижения, они выглядели до болезненного схожими, особенно когда находились друг напротив друга. Словно иллюзия в кривом зеркале, что вытаскивает на поверхность всю грязь, утрируя до невозможности. И вовсе не второй Том с маховиком был доппельгангером, темным двойником, как показалось ее паникующему разуму. Ведь если кто и был сумеречным злым отражением, так это… Томас Гонт.

Но она не успела рассмотреть как следует эту идею, как взгляд Тома стал осмысленным, и она с затаенным ужасом всмотрелась в его лицо, пытаясь уловить малейшую реакцию. Призрак узнавания, или же неузнавания. Он оглядел улицу Чизика вокруг, зеленую траву под ногами, молча. Перевел взгляд на папку в своих руках. Поднял на нее глаза, оценивая растрепанную прическу и темные пятна собственной крови, которые почему-то выделялись почти черным на красном. Она только зажала рот рукой, когда слезы потекли сами собой.

— Уже лето. Что про…? — спросил хрипло. Прервал себя и продолжил: — Нет, я понял. Ты стерла мне память. Мы что, вломились в сейф? У нас получилось?