21. (2/2)

***

Шэдоухарт мягко гладит Марлен по плечу, допивает остатки вина из своего кубка, прежде чем выйти из-за стола. Она тихо шепчет «хорошего вечера». Кроме Марлен остались ещё Уилл и Карлах, что без устали пьют и танцуют.

Марлен делает глоток чего-то крепкого, горького. Эль. Она не удосужилась даже узнать, что пьёт, прежде чем Лаэзель впихнула ей кружку. Здесь жарко. В комнату она заходить не хочет, вылетела оттуда сразу, как только смогла совладать с эмоциями. Напряжение после встречи с Рафаилом не даёт покоя.

Она хотела рассказать Астариону сразу, но язык не поворачивался, когда видела его лицо, искажённое в отвращении. Было так стыдно, так неприятно, что хотелось поскорее уйти. Но он не дал. Марлен понятия не имеет, нравилось ему это или нет. Если нравилось, почему был так несчастлив, а если не нравилось, то зачем попросил ещё раз. Она даже обернулась узнать, как он выглядит после, но увидела только спину в хлопковой рубашке.

Желчь бьёт в горло. Марлен глотает горькое послевкусие полыни в эле. Мужская фигура приземляется рядом. Скорее всего Уилл, от Астариона так не веет теплом. Но после того, как рука этого мужчины укладывается ей на плечи, сразу становится ясно, что это ни тот, ни другой. Астарион не прикоснётся к ней, а Уилл попробует сначала достучаться до неё. Марлен косит взгляд в сторону мужчины. Тифлинг, темноволосый, с рогами почти по цвету подходящие к ним и холодной по тону кожей.

— Альфира много о тебе рассказывала, да и дети тоже любят, как я заметил, — его голос совсем юный. — Особенно Миркон.

— Советую убрать от меня руку, — Марлен делает глоток, высматривает в толпе две знакомые пары рогов. — Иначе оторву вместе с плечом.

— Шутка, конечно, неудачная, но…

— Я не шучу, — она поворачивает на него голову. В светлых глазах явный вопрос, густая бровь приподнята. Она надеется, что говорит холодно, как с Астарионом в первые недели знакомства. — Руку убери.

Тифлинг моментально отдёргивает руку от её плеч. Вновь пытается вывести на разговор. Она точно слышала «приятно знать…» и «хорошо, что…», а остальное пропустила мимо ушей, вновь обращая внимание на танцующую толпу впереди. Выследить одинокий рог не составило труда. Карлах, видимо, соревнуется с кем-то из тифлингов на количество выпитых пинт. Уилл рядом с ней, активно жестикулирует и болеет. И, по наблюдениям Марлен, выигрывает явно огненная подруга. Она слегка улыбается, подпирает рукой щёку. Может, стоит к ним присоединиться, чем тухнуть в обществе кого-то, чьё имя она даже не хочет знать.

Но она ещё недостаточно пьяна, чтобы с кем-то беседовать. Тем более после такого позора. Стыд накатывает на спину напряжением, болят плечи. По привычке она пытается скрутить между пальцами пряди волос, но они уже не такие длинные, как раньше. Марлен трёт шею, давит на сжатые мышцы. Тифлинг всё не отстаёт, так и продолжает болтать в пустоту. От него сильно несёт элем, потом и розмарином. Что-то с небольшим хлопком падает на стол. Бледная рука. Между ней и тем парнем.

— Не думаю, что твои любовные дифирамбы ей нравятся, милый, — Марлен поднимает взгляд наверх. Астарион навис над столом, на губах тонкое подобие улыбки, но глаза ничуть не сощуренные. Оскал. — Наоборот, мне кажется, что ей скучно.

Марлен чувствует на себе взгляд. Не Астариона, нет, тот всё ещё прожигает взглядом сидящего тифлинга. Светлые глаза смотрят то на неё, то на Астариона.

— Будь паинькой, освободи место.

— Хочешь тоже попытать удачу, эльф?

Марлен делает глоток эля, дабы не вступать в возможную перепалку. И чтобы скрыть своё лицо.

— Нет, мне удачу испытывать не нужно. Я просто знаю, когда нужно убрать от неё руку.

Он всё видел или, по крайней мере, слышал. Тифлинг в знак поражения громко встаёт. А после гулкие шаги и сбитые в бубнёж ругательства. Астарион усаживается рядом с ней, ставит графин с вином на стол и пододвигает к себе кубок Шэдоухарт.

— Это было не обязательно, — вскользь шепчет Марлен, залпом допивает остатки и отставляет кружку в сторону.

— Конечно. Но, боюсь, если бы я не вмешался, от мальчика могли остаться только косточки.

Взгляд скользит по бледным рукам на серебре. Не хватает колец. Нет, слишком громоздко. Ему бы не пошли кольца. И браслеты. Ему подходит их отсутствие. Марлен жмёт губы в незаметной улыбке.

— Что собираешься делать, после того как напьёшься и натанцуешься? — Астарион пододвигает ей чашу, скорее всего Гейла, наполняет её вином из графина.

Марлен тянет пальцы к кубку, обхватывает железную ножку, глоток делать не спешит. Сначала принюхивается. Пахнет виноградом, как и всегда.

— Пойду в свою комнату и просплю несколько дней.

— Скучно, тебе так не кажется? Я думал, у лисички есть более грандиозные планы.

Марлен усмехается, делает неуверенный глоток. Кислое. Она морщится, отставляет вино в сторону, пальцы с ножки не убирает.

— Как мы выяснили, я достаточно скучная барышня.

— А если, только в теории, предположить, что на твоём месте сидишь ты прошлая, — она видит мягкий взмах рукой. — Что тогда?

Марлен пожимает плечами, крутит кубок в разные стороны.

— Раньше я также садилась пить, а после хватала первого попавшегося, неважно женщина это или мужчина, кто проявит внимание, и трахалась с ними. Тоже не особо весёлое занятие.

— То есть, в те разы я?..

— В первый раз, скажу честно, ты мне не приглянулся, — она поворачивает на него голову. Астарион подпёр щёку рукой, лицо выглядит расслабленным, спокойным. Взгляд скользит по морщинам у глаз, по тонким линиям челюсти, губам. — А во второй… Мне понравилась твоя дерзость. Хоть и слова про шлюху были лишними.

— Соглашусь.

Взгляд скользит по бледной шее, старым шрамам от укуса. Собственный шрам начинает зудеть. Хорошо, что он не видит себя в зеркалах. Не сможет увидеть напоминание о злополучном дне превращения. Сколько длится превращение в вампирское отродье? Ночь, сутки, недели или месяцы? У него точно не стоит спрашивать подобное. Почти все его шрамы напоминают о рабстве. Марлен давит ком в горле.

Она бы всё отдала, чтобы больше не видеть себя в зеркалах. Чтобы не увидеть седую голову за своей спиной.

— У тебя уже тогда были красные глаза и эти… — пальцы нащупывают маленькие шрамы у себя на шее. — Шрамы. Зачем Касадор слал тебя в город?

Астарион заметно меняется в лице. Брови нахмурены, губы сжаты. Плечи напряглись. Марлен моргает, сжимает губы вслед за ним. Она чувствует себя ещё больше виноватой.

— Я… Не хочу о нём вспоминать. Хотя бы сегодня.

Слегка кивает, дёргает уголками губ.

— А ты чем займёшься, после того, как напьёшься? — сдвигает тему разговора. Слегка сжимает пальцы, скрежет ногтей по металлу, уши дёргаются от противного звука. Она снова всё испортила.

— Думал провести весь вечер, а то и всю ночь в хорошей компании, — Астарион делает глоток вина, красные глаза пристально смотрят на неё.

Намёк. Под видом «компании» он имеет в виду её. Это какая-то игра?

Ощущение чужих рук тут же обжигает бёдра, груди, шею. На горло наваливается ком из тошноты и слёз.

Марлен отводит взгляд, делает большой глоток.

— Нет.

— Почему? — Астарион явно звучит разочаровано. — Мы живём всего один раз, случай в обители явно не последний и есть вероятность, что рядом не будет Шэдоухарт или кого-то, кто сможет помочь.

Снова тараторит. Марлен моргает, вновь глотает вино.

— Неужели из-за этих ублюдков нужно отказывать себе в чём-то?

Ком давит сильнее, перед глазами заметно мутнеет от слёз. Марлен зажмуривается быстрее, чем они успевают выскользнуть наружу. Она чувствует, как дрожат пальцы, ощущение чужой руки близко с её плечом заставляет дёрнуться в сторону и замотать головой. Руки сами накрывают лицо, двигаются вверх, зарываются в волосы.

Она отказала себе в близости с кем-то. Потому что их могут забрать у неё. Как маму, папу и Миллу. Она боится, что больше не увидит кого-то также, как их. Это станет её слабостью, а Бран будет делать абсолютно всё, чтобы надавить на больное.

У неё забрали возможность иметь детей. Она может забыть про все мечты о дочери или сыне, забыть про то, что у неё хоть когда-то будет прежняя жизнь. Этого никогда не вернуть. Она больше не может смотреть в зеркала. Ей страшно и больно. Постоянно позади неё так и скользит мужская седая фигура. Ей страшно понимать, что кто-то позади. Ей постоянно нужно видеть лицо.

Один только вид собственного тела вызывает отвращение.

Ничего не будет как раньше. И ничего не изменится, когда Бран будет мёртв. На него найдётся ещё тысяча таких же ублюдков, которым в удовольствие убивать, ломать и подчинять других. Ком давит сильнее. Через пальцы проходит лёгкая дрожь, что-то горячее царапает, жжёт всё внутри. Раздражение. Она так много потеряла за эти бессмысленные года, хотя могла приобрести гораздо больше.

Но как она отреагирует, когда встретится со своими страхами лицом к лицу?

В груди крепнет решимость. Она сделает всё, что захочет. Она же так давно хотела побороть этот страх. Значит, пришло время.

Сейчас не до слёз. Не при Астарионе и не на виду чужих глаз. Марлен грубо вытирает глаза пальцами, осушает кубок до дна одним глотком.

— Отказывать? — она говорит это себе, наливает из графина ещё вина. Нет, она живёт не для того, чтобы отказывать себе. Осушает и ещё одну чашу.

— Помедленнее, лиса.

— Умеешь танцевать? — она поворачивает голову на Астариона. Его брови приподняты, глаза распахнуты, губы приоткрыты.

— Не помню.

— Действительно? — Марлен наливает третью чашу.

— Долго не практиковался, да и времени не было…

— Странно, — она осушает её несколькими глотками. — А говорят, кто умеет танцевать хорош в постели.

— Я сказал, что не помню.

Она не отвечает ему, выходит из-за стола в сторону танцующей толпы. Не оглядывается, надеется услышать за спиной быстрые шаги. Но там тихо. Неприятное ощущение жжёт в груди. Похоже на разочарование.

***

Астарион осушает свою чашу. Взгляд скользит по уходящей фигуре лисы, задерживается всего несколько секунд на бёдрах. Ей идут эти брюки. Слишком хорошо сидят.

Белая макушка двигается вглубь толпы, на секунду пропадает, — Астарион сжимает пальцами ножку кубка, — она уже в другом конце. Какая-то тифлинг моментально увела её на танец, кружит с ней, подпрыгивает. Лиса даже улыбается. Астарион наливает себе ещё одну порцию вина.

Она выглядела раздражённо, когда ушла танцевать. Даже решительно. Возможно, это шанс и сегодня все его труды наконец возымеют плоды. Главное выглядеть вовлечённым. Забыть про возможную тошноту, сделать лицо мягче, как у того, кто действительно наслаждается. Во рту кислый привкус желчи. Астарион запивает его вином.

Руки той тифлинг так и не слезают с бёдер лисы, наоборот сжимают крепче. Видно, как лиса хватает её руки, держит их в своих, не даёт расцепить во время несуразного танца. Лису перехватывает Карлах. Теперь она выглядит не такой отрешённой. Она смеётся, крутится с огненной тифлинг под руки то в одну, то в другую сторону, а после по кругу и так ещё несколько раз.

Умеет ли он танцевать? Его ни разу за эти две сотни лет не приглашали. И не помнит, умел ли. Возможно умел, возможно — нет. Это ещё одна тайна. И вряд ли он сможет узнать, если не пойдёт прямо сейчас. Нельзя делать ошибок. Вдруг он будет как бес на льду, разочарует её и всё пропало.

Песня сменяется одна за другой. Астарион косится на маленькую группу бардов, вновь возвращается взглядом к ней. Её щёки покраснели, видит, как вздымается её грудь в сухих вдохах. Он даже находит взглядом Джахейру, улыбающуюся в собственный кубок вина. Она тоже смотрит на лису.

Ещё немногие пытались увести её на танец. Даже сам Астарион наверняка бы попытал удачу увести её. Лиса ловко и незаметно уворачивается от любых прикосновений, смеётся вместе с Карлах всё громче, даже Уилла умудрилась увести на танец.

Её разноцветные глаза скользят по толпе, встречается с ним. Астарион делает глоток вина, поднимает чуть наверх кубок. Лисьи глаза сужаются в хитрой ухмылке. Снова что-то задумала.

Что ещё она может сделать? Она уже его поцеловала, призналась во многом и одновременно ни в чём, закрылась в себе и тут же вернулась с бешеной решимостью.

Астарион моргает, потом ещё раз, когда не видит белых волос среди толпы, оглядывает барную стойку, соседние столы. На секунду Астарион приподнимается со своего места. Неужели ушла? Так быстро? Он приземляется обратно с утешительным выдохом. Лиса сидит на корточках в компании детей, слушает их перебойные рассказы, улыбается и совершенно не перебивает. Один из мальчишек отдаёт ей пожухлый конверт. Она что-то спрашивает у него. Её лиловый глаз выглядит темнее на огне свечей. Мальчик кивает, она раскрывает конверт и читает написанное на пергаменте. Письмо? В лице она не меняется, выглядит даже более счастливой, вновь поднимает глаза на мальчика и отвечает ему. Тот обхватывает руками её шею. Лиса мягко гладит его по ребристой спине. Другому мальчику она отдала маленький кошелёк, в котором оказался драгоценный камень. Красный. На рубин не похоже, скорее всего агат. Дети убегают вглубь таверны, пролетают даже мимо него.

Она идёт вслед за ними. К нему. Астарион моргает, осушает кубок до дна. Садится напротив, на её губах всё ещё играет лёгкая улыбка, пододвигает себе кубок.

— Что в письме? — он наливает в её кубок вина, а после себе. Графин пуст.

Лиса протягивает конверт. Он берёт его, слегка соприкасается пальцами с ней. Никакой реакции.

— Это не письмо, а рассказ.

Астарион мычит что-то одобрительное, удивлённое, когда раскрывает конверт и достаёт прямоугольный кусок пергамента. Следом вываливается тонкий кусок угля.

— О храбрых убийцах гарпий, — чуть погодя добавляет она, смачивает губы вином.

И написано это корявым, дрожащим почерком ребёнка. Кое-где в уголках размазался уголь чёрным марким пятном. Астарион кривит губы.

— Бредятина.

— Это написал ребёнок, — она жмёт худыми плечами, выдёргивает у него пергамент из рук и складывает пополам. — Будто ты в детстве писал лучше.

— Я не помню этого, ты же знаешь, — Астарион вновь делает глоток вина.

— А так же уверена, что писал ты примерно также, — её слегка розоватые губы сжимаются в лёгкой улыбке. — Например, маме. «Рассказ о самой лучшей маме на свете!», заголовок вполне в твоём духе.

Астарион давит неприятное ощущение, хмыкает. Она так спокойно предполагает о его родителях, словно они действительно существуют.

— Вряд ли моя мать была действительно лучшей, — он замечает, как лиса поднимает на него распахнутый взгляд бледных глаз. Левый стал непривычного цвета, более розоватого. — За двести лет можно было узнать, что стало с её сыном или хотя бы телом, — лиса не отвечает, смотрит в чашу с вином и делает неуверенный глоток. Астарион следует её примеру. Следует сменить тему разговора. Иначе лиса снова закроется. — Дети без ума от тебя.

Она усмехается. Тонкий белый палец скользит по ободку кубка. Астарион прижимает губы, облизывает их. Нужно подтолкнуть её чем-то. Словами, действиями или мыслями. Он сглатывает ком. Привкус желчи бьёт в глотку. Не сейчас.

— И я тоже от тебя без ума.

Он слышит её сбитый вдох, как ноготь задевает ободок. Сердце за белой грудью застучало сильнее.

— Это говорит вино?

Астарион сжимает пальцы на кубке.

— Говорят, алкоголь развязывает язык.

Он не поднимает на неё глаз, но понимает, насколько она сейчас шокирована. Наверняка она выглядит беспокойно.

— Я… — слова не выходят из глотки, прилипли вместе со слюной. Привкус желчи вновь бьёт по горлу. Астарион с усилием глотает. Его не тошнит, не мутит и нет ощущения отвращения к ней. Тело привыкло к этим ощущениям, он привык к ним. — Я хотел бы… Ну, знаешь, мы могли…

— Я знаю, — её резкие слова выбивают воздух из лёгких. Астарион поднимает на неё взгляд. Она пусто смотрит в кубок. Выпивает его залпом. Теперь разноцветные глаза смотрят пристально в его, видит, как они бегают по его лицу. Облизывает губы, белые ресницы трепещут. Её щеки больше не красные, слегка розоватые. Наверняка они очень горячие. — Ты действительно этого хочешь?

Астарион сглатывает.

— Да.

Лиса моргает, сжимает губы.

— Ложь, — он приоткрывает губы, горло напрягается, вытягивая слова изнутри. Она даже не дожидается его слов. — Те, кто страстно желает, не смотрят с отвращением.

Она резко поднимается, хватает графин и уходит в сторону барной стойки. Астарион моргает, что-то сжимает грудь, вновь скребутся кошки. На глаза попадается конверт и выпавший кусок угля. Это последний шанс.

***

Марлен не может поверить, что он пошёл настолько прямо. И выглядел так потеряно, разбито, что она почти согласилась. Ведь зачем отказывать себе в чём-то. Особенно сейчас.

Но отвращение всё ещё сжимает грудную клетку. Приходится дышать глубже. Пальцы слегка дрожат на ручке графина, сжимает их. Она давно не была с кем-то по собственному желанию. Становится дурно. Не по принуждению не бывает. Кто-то так или иначе показывает свою власть, подавляет, принуждает под видом похотливого вожделения. Никогда ничья страсть не совпадает ровно в один момент. Это выдумали.

А хотела ли она хоть когда-то, потому что так подсказало сердце? Или она всегда была в чужой постели из-за лживых слов, действий или предложений? Взяли бы её силой, попробуй она отказать?

Марлен хмурится. Все её мысли словно чужие. Она раньше так не думала и даже не хотела. Из-за них болит голова. Или из-за личинки.

Астариона уже нет.

Взгляд скользит по его пустующему месту, столу. Поджатый кубком аккуратно уложенный конверт, рядом сложенный вдвое пергамент с рассказом Миркона. На самом краю конверта что-то в спешке написано. Графин отставляется в сторону.

Аккуратный, выведенный годами острый почерк сразу режет глаз. Марлен садится за стол, отводит кубок в сторону, зацепляет пальцами пожухлую от времени бумагу.

Топот чужих танцев давит на голову. Марлен моргает, проглатывает подступающую густую слюну. Она чувствует как сдавливает грудь от волнения. Почему она так волнуется?

«Я совершенно искренен. Ты вольна решать чего хочешь сама. Я не принуждаю и всё пойму. Моя дверь всегда для тебя открыта.

А.»

Пальцы в судороге слегка сжимают конверт. Марлен делает сбитый вдох. От конверта тянет запахом земли, цитрусов и трав. Она втягивает живот, выпрямляет в момент спину. Это его план. Он не хочет и не будет желать. Он хочет её использовать.

Но поцелуй был неподдельным. Он выглядел так взволновано, когда она чуть не ушла. Он выглядел потерянным. Это не было игрой. Астарион действительно был напуган, что она уйдёт, оставит его.

Он оставит её. Использует и оставит. Он не станет спрашивать её разрешения. Он возьмёт силой, как и остальные. Даже если она закроет дверь, он перелезет к ней через окно, засунет кляп в рот, чтобы её никто не услышал. Пальцы вздрагивают от судороги, конверт падает на стол. Марлен сжимает их в кулаки до дрожи и боли в ладонях. Расслабляет, когда не может сдержать боль. Она не заглушает надоедливые мысли. Вдох происходит со всхлипом. Грудь давит всё сильнее. Марлен зажмуривается. Дрожь бежит по позвоночнику, мышцы напрягаются.

«Я искренен…»

«Ты вольна решать…»

«Не принуждаю…»

«Моя дверь открыта…»

«А.»

Астарион запутал её. Теперь она не может отличить, где правда, а где ложь. А может лжи никогда и не было? Нет. Он врал прямо здесь, всего каких-то мгновений назад. Взгляд сам скользит по его пустому месту.

«Он лгал всегда и будет лгать. Давай убьём его и проблем будет меньше. Убей его. Убей.» Горло сковывает плотным комом, когда чужой шёпот проникает в голову. Это её шёпот. В голове нет никого, кроме неё самой. Страх заставляет дрожать тело, Марлен напрягает мышцы сильнее.

Она не станет. Она не будет его убивать. Она никогда не хотела этого. Нет, она не станет. Не станет.

Хочется кричать до хрипоты, до боли в глотке. В глазах мутнеет. Марлен трёт их от собственных слёз, что пекут веки.

«Так кричи.» Этот шёпот отчётливый, где-то сбоку, прямо над ухом. Холод пробегает мелкими уколами по позвоночнику, останавливается на лопатках, горит огнём чужой взгляд. Марлен дёргается, делает короткий больной вдох. Рядом с ней совершенно никого нет. В уши сразу бьёт музыка, топот чужих ног и смех.

Ей это не нравится. Совершенно не нравится.

Пальцы обхватывают ручку графина. Красное, почти прозрачное вино, разбавленное водой, наполняет кубок меньше чем наполовину. Маленькая капля падает на конверт рядом с посланием Астариона.

Сколько ещё она будет прятаться от чужих? Три, пять сотен лет? Сколько ей потребуется на осмысление всех лет? И сколько ей останется на жизнь? Сколько ей останется лет, месяцев или дней, чтобы по-настоящему полюбить и быть любимой? Сколько ей останется, чтобы осуществить свою мечту и прожить счастливо в своём доме? Может, хватит жить и гадать?

Что-то держит её в тисках, не даёт сдвинуться с места. Кровь в ушах пульсирует. У неё нет никого, кто смог бы ей помочь, защитить, спрятать. Запястья вспыхивают фантомной болью. Марлен дёргается назад, хватается за них и начинает тереть.

Она не знает, что это такое, что с ней происходит. Одно знает точно.

Ей ужасно страшно.