18. (2/2)

— Да. Догадаешься что для чего?

— Думаю, это понятно, — Марлен кусает щёку, выбрасывает очередную косточку от персика. — Gwaew и sul, правильно же?

Он кивает.

— Ealh maer<span class="footnote" id="fn_38546821_7"></span>.

Ветер стал прохладным. Марлен может чувствовать, как он насвистывает ей на ухо собственные, чужие мысли. Его мысли ветер не даёт услышать. Она на секунду задумывается, понимает, как сильно расслабилась, доверила ему всё самое сокровенное. Он знает о ней всё, но не в детальных подробностях. Хотя бы что-то у неё осталось, хотя бы что-то она может скрыть.

— I lassi ind gwaladh are hwiniala bend i sul. Énass are iaif bo sen gwaladh, hain are rind, moei i lind.<span class="footnote" id="fn_38546821_8"></span>

— Что? — она пропустила мимо ушей его слова, слишком задумалась о возможных рисках оставаться с ним наедине.

С каждым днём она всё больше путается в его паутине, прилипает к клейкой части, называемая его обаянием. С каждой минутой паутины всё больше. Паутина — его соблазны, пороки и цели, а сам он паук. Он отравляет её своим ядом, скрытый под сладкими речами, помощью и сочувствием. Он ждёт, когда яд её парализует, когда она не сможет сопротивляться его желаниям. На секунду становится страшно.

Астарион вздыхает, на секунду закрывает глаза. Он устал, это видно. Или просто сокрыт за своей маской «бедного и несчастного», пытается надавить на жалость.

— Ты снова отвлеклась? — она ему не отвечает, отворачивает голову, прижимает ноги к груди и обнимает их руками. Он снова вздыхает, Марлен чувствует его взгляд на своём виске, кончике уха, белых волосах.

Она успевает прервать его прежде, чем он снова говорит.

— Соберём персиков и пойдём назад, — она чувствует холод в своём голосе, чувствует, как Астарион всё ещё смотрит неотрывно на её спину. В какой-то момент Марлен слышит, как он поднимается с места, так резко хватает её за плечо, что она успевает только отдёрнуть его руку. Он не терпит, когда она пренебрегает эльфийским. Марлен это знает. Он не терпит, когда она не слушает. Он не терпит, когда она его раздражает. Марлен всё это знает.

И он не произносит ни слова. Закатывает глаза, вздыхает, фыркает — да. Но не говорит. Астарион очевидно решил, что лучше промолчать. И, наверняка, это было самым лучшим решением.

Марлен отходит назад на пару шагов. Когда он не следует за ней, она делает третий и разворачивается к нему спиной.

***

Он хотел сказать, что она его бесит, что он её ненавидит и всё остальное. Но промолчал, потому что перед глазами всё ещё мельком проскальзывает её гладкое тело, увешанное золотыми цепями и камнями. Нет, та Марлен из снов совсем другая. У неё не было шрама на лице, продольного от плеча к груди от паука, новой кожи от укуса варга, размытых точек от стрел. Возможно, он забыл такие детали. Скорее всего. Она полезла на дерево. Остаётся только стоять на земле, как цивилизованный, действительно адекватный гуманоид.

И первым делом лиса сняла рубашку, завязала её на животе в три узла. Первый от рукавов на шею, два остальных по бокам, чтобы никуда не делись эти чёртовы персики. Он видит бретельки её бралетта, как через чёрную ткань видно стоящие от ветра соски. Лиса даже не волнуется об этом, собирает персики, до которых рука не дотянется снизу, а сама же изредка поглядывает на него своими разноцветными как драгоценные камни глазками. Только вот вряд ли есть такой красивый камень, как её левый глаз. Он моргает, приходит в чувства. Обычные у неё глаза, никакие не драгоценные камни и не очень уж больно красивые. Интересные, да, но не красивые.

Когда он слышит её настойчивый кашель, видит этот хмурый взгляд, — только цокает языком, снимает дублет и делает с ним то же самое.

— Если он хоть как-то порвётся… — бубнит он без остановки, завязывает рукава и надевает на шею. — Вышивка сломается… Кружева… — он завязывает один бок. — Испортятся…

— То я зашью, сошью или куплю тебе новый, — она прерывает поток его недовольств так, что Астарион поднимает на неё голову, недовольно сверлит взглядом. Он надеется, что в его глазах можно прочитать презрение. Лиса пожимает плечами. Пожимает плечами. Самодовольная, страшная, унылая ду!.. — Не бубни как старый дед, прошу. И не смотри на меня так, будто я у тебя конфетку отобрала.

Да как она смеет! Астарион сжимает губы, хочет крикнуть ей в лицо, как сильно она его бесит, но он снова смалчивает. Он молчит, чтобы не спугнуть эту нахалку. И ведь это даёт прогресс. Маленький, но прогресс.

Астарион дёргает персики нервно, так она сказала. Будто он собирался хоть когда-то становится идиотским крестьянином, который только и живёт за счёт собственных горбатых годов, чтобы выросло это. От одной мысли, что он может быть этим грязным, вшивым бомжом, по спине бежит дрожь. Никогда. Убьёт Касадора, заберёт его золото и свалит подальше. Может быть в Кормир? Нет, слишком много солнца, не вариант. Невервинтер? Возможно, но тоже опасно. Лускан? Уже ближе, но слишком холодно.

В его макушку прилетело что-то твёрдое.

— Ауч! — Астарион хватается рукой за место удара, поднимает глаза на Марлен. Она усмехается, вытягивает бровь. Астарион находит под ногами косточку персика. — Ещё бы кинула в меня камень, идиотка!

— А что? Надо?

— Нет!

— Перестать витать в облаках, Астарион.

Имя через её губы проходит почти также, не жарко, не так, будто она в нём нуждается, но… это её голос. И он моментально пробивает по спине пляску дрожи.

— К… — он хватает ртом воздух, пытается собраться с мыслями в голове. — Как ты меня назвала?

— Астарион, — её искусанные губы расплываются в улыбке, наклоняется, прижимается животом к ветке, подпирает подбородок рукой. — О-о, прошлого господина магистрата возбуждает собственное имя?

Астарион хмурится. Она указывает ему взглядом, следует за ним, видит, как выпирает через брюки член. Он выгибает бровь, поднимает снова на неё взгляд.

— Серьёзно думала, что это меня смутит?

Она фыркает от смеха, собирает последние персики.

— Нет.

Лиса собрала даже его персики, пока Астарион «витал в облаках», было видно, что рубашка переполнена. Единственное, в чём сон совпадает — её волосы на свету действительно похожи на нимб. Даже сквозь листву, на местах соприкосновения солнца и её волос, пряди превращались в «солнечные полоски». И левый глаз кажется совершенно не чёрным. Под красным закатом он выглядит так, словно радужку до краёв заполнили дорогим вином.

Астарион слышит, как лиса тихо ругается, ищет путь обратно. Прыгнет — персики разлетятся, сбросит рубашку — снова разлетятся. Астарион смотрит на свой дублет, в котором лежит всего три фрукта, хмурится, бросает его на землю, подходит к ветке со стороны.

— Давай сюда свою отраву, — и тянет руку. Зачем он это делает? Чтобы ещё дольше не стоять и не думать. Оказывается, думать может быть вредно.

— Я сама.

— Самостоятельная, давай свои гребаные персики сюда, — он впервые строит из себя джентльмена, а она, видите ли, сама! Упрямая идиотка!

Лиса смотрит на него с чуть наклонённой головой, не отводит взгляда. Розоватые губы слегка искривляются в ухмылке. Она снимает рубашку с шеи и протягивает самодельную сумку ему. Астарион не упускает момента, берёт рубашку за рукава и также откладывает в сторону к дублету, снова тянет руки.

— Я могу спрыгнуть сама, в этом нет нужды.

Он хмурится, надеется, что выглядит это убедительно. Ему иногда так хочется придушить её, что трясутся пальцы и действительно хочется сдёрнуть её с дерева, сомкнуть пальцы на белой шее, чтобы увидеть красно-синеватые следы его рук. Но он только вздыхает.

— Не порть романтику.

— Романтику? Господин магистрат что-то знает о романтике?

— Заткнись и просто дай помочь.

Она посмеивается, перекидывает ногу через ветку. Астарион обхватывает её ноги руками, чувствует её горячие ладони на плечах и спине, сладковатый аромат крови, отбивающее в ушах сердце. Он даже слышит, как она затаила дыхание на секунду.

Астарион ставит её на землю и тут же тычет на неё пальцем.

— И больше не называй меня «господин магистрат», — он надеется, что его искривлённый писклявый голос достаточно унизительный.

— Хорошо, господин магистрат, — она снова смеётся, видит как он хмурится, заливается смехом ещё громче. — Нет, господин магистрат, не нужно отправлять меня на каторгу! О, прошу!

Астарион цокает языком. Новое прозвище от неё, новый раздражитель. Теперь она бесит его ещё больше. Лиса подхватывает рубашку с персиками. Отчётливо Астарион чувствует себя некомфортно, когда смотрит на обнажённую девичью спину. Царапины, зажившие в белые шрамы былые раны, острый край лопаток и чёткий рисунок позвоночника. Она слишком худая, это только идиоту не известно. Она ест много, больше, чем могла бы вместить в себя другая женщина, но веса в ней так и не появилось. Он чувствовал эту худобу, но тогда не придал этому никакого значения. Не заметил даже выпирающие рёбра. Раньше наверняка было хуже. Раньше от одного вдоха живот точно прилипал к позвоночнику, а весила она и того меньше.

Он видит небольшой кусочек шрама на бедре от укуса паука, продольный шрам от ключицы к груди, точки выстрелов в плечах и его укусы на шее. Астарион не заметил, что она повернулась к нему лицом. Глаза сами бегают по мягким щекам. На удивление, ко всей её худобе, щёки у неё кругленькие, слегка розоватые, насколько позволяет её альбинизм, и ярко выраженных скул он не видит. Рваный шрам на щеке от продольного лезвия без спины — кинжал, не иначе. Так делают только неумёхи, что отроду нож в руках не держали. Откуда-то он помнит, что называл таких «белоручками». Колотый шрам под лиловым глазом глубокий, он такой же выраженный, как и на левой щеке. Давили сильно, ещё бы немного — рука соскальзывает и лилового глаза больше нет. Это было бы сильным упущением. Глаз то интересный. И карга хотела его себе забрать, знала старуха толк в таких вещицах.

— Эй, — лиса махает перед его глазами. — Ты чего застыл?

— Тот, кто тебе лицо…

— Видир.

— Да. Как он выглядит?

Лиса опешила. Астарион и сам опешил от своего вопроса, теряется, хочет вернуть слова обратно, но так и не раскрывает рта.

— Он… Калимшанец, как сам рассказывал. Смуглый, черноволосый. И глаза были синими, почти чёрными.

— Шрамов нет никаких?

Она мотает головой. Астарион понимает на секунду, почему спросил. Пытается вспомнить, был ли он среди тех. Но он никого не может вспомнить. Только её не забыл. Как опухоль сидит. Это почти его злит.

— Надеюсь, ты оставишь ему парочку. На память.

— Я не стану оставлять ему что-то на память, — он слышит в её голосе неподдельный холод, но глаза горят. Он знает от чего. Месть. Любимая тема всех, кому не жалко своё будущее. — Я убью его. И остальных двоих.

— Просто убьёшь? Как-то скучно, лисичка, не находишь?

Он видит, как белёсые брови ползут к переносице, на бледной коже сразу появляются морщины.

— С чего ты решил? — она тоже отводит взгляд в сторону, на темнеющий в чёрно-синих красках горизонт. — Я ждала сто восемьдесят лет не ради быстрого убийства. Это слишком легко для них.

— Могу поинтересоваться планом твоих действий?

— Нет.

Он не ожидал другого ответа, напротив, хотел, чтобы она оставила его при себе. Взгляд неосознанно ползёт в ложбинку меж грудей, перед глазами отчетливый рисунок сна и то мягкое тело, в котором не было ни намёка на выпирающие рёбра. Солоноватый привкус пота вяжет на языке фантомным ощущением горячей кожи. Он видит, как лиса снова хочет идти. Так. Нет, Астарион, разумеется, для себя тот ещё развратник и не такое видел, не такое промышлял, но с ней это как-то… не вяжется. Будто бы чужое это всё, идти вот так напоказ с открытой частью тела, с кучей шрамов.

— Стой, — он говорит это случайно, хочет ударить себя по лицу. Это не его дело, совершенно не его. Лиса поворачивается, выгибает бровь. Он видит, как искажается шрам от клыков на шее. И ничего лучше не смог придумать, кроме как вытащить те несчастные три персика из своего дублета, стащить с её шеи рубашку. — Надевай.

И тянет свой дублет ей, сам же вешает на шею рубашку с персиками. Лиса лишь хлопает ресницами, уголь мелкими песчинками опадает с них. Но всё же она берёт из его рук дублет, развязывает и накидывает на плечи. Кое-где вышивка всё-таки лопнула. Прискорбно.

— Нормально надевай.

— В этом нет нужды.

— Обещаю, вышивку сам исправлю, надевай нормально. Нам ещё идти, а если тебя продует, то мы засядем здесь ещё на несколько дней и в конечном итоге потеряем кучу времени, а нам это совершенно не нужно. Не нужно же? Разумеется не нужно!

Астарион наблюдает, как она застёгивает дублет и протягивает в длинные рукава руки. Выглядывают только первые фаланги пальцев. Он цокает языком, подворачивает рукава для оптимальной ей длины. Так, чтобы закрывало запястья. Лиса слегка улыбается.

— Ты снова тараторил.

— Замолчи и пошли.