Глава 16. Легенда о музыканте (2/2)

Неловкость и раньше прожигала между ними дыры, что уж говорить теперь, когда они встретились где-то вне жизни, но ещё и не после смерти. Матиаш подошёл к нему, скрестил руки на груди и задумчиво оглядел. Яна начало слегка потрясывать от происходящего: вот он, совсем живой Матиаш, бледноватый, невыспавшийся и уставший, совсем как в их последнюю встречу! Ведь ещё совсем недавно он видел его белый, не похожий ни на что труп в церкви на отпевании — только издали, ближе подойти не осмелился. Так странно, что его родители вообще пригласили того, кто разрушил жизнь их ребёнку! Поэтому Ян стоял позади всех, молчаливый, растерянный, ошарашенный размерами собственной жестокости и такой нелепый с оплывающей свечкой в руках…

— Я увидел тебя ещё в прошлый раз, когда ты задремал на скамье. Но не захотел пугать и резко появляться перед тобой, — Матиаш опустил руки и стиснул в пальцах края рукавов. Ян улыбнулся.

— И поэтому решил показать мне нашу последнюю сцену?

Обоюдная усмешка.

— О нет, — мелодично протянул он, — я здесь ничего не решаю… Всё в руках судьбы. Как она захотела, так и случилось. Впрочем, это сейчас неважно, — наконец он перестал говорить, как мудрые старцы в фэнтези-фильмах, и Ян облегчённо вздохнул. — Всё равно ты ничего не понял, да и никто вообще не в силах этого понять, так что поговорим о более простых вещах. Это твой спутник жизни? — спросил он хоть и с издевательской ноткой, но улыбнулся искренне, и кивнул на балкон. Ян, как малый школьник, покраснел.

— Да…

— Но вас обоих не ждёт ничего хорошего, правда? Ведь он такая же, как я, неупокоенная душа, — спокойно выдал Матиаш и испытующе на него посмотрел. Яну ещё с самого начала претила эта его новая привычка говорить сложно и загадочно, да ещё путать интонациями, никак не совпадавшими с выражениями лица.

— Вероятно, что так, — Ян только и отбивался. Хотя понимал: он этого сполна заслужил своим поведением в прошлом.

— Получается, всё, как я и предвещал… — Матиаш улыбался, но голос его дрожал от боли и сумрака. Невыносимо уже было наблюдать этот диссонанс, и Ян пошёл вперёд:

— Матиаш! — взял его холодные руки в свои и поглядел внимательно, строго и пристально. — Я понимаю, ты зол на меня, ты ненавидишь, ты хотел бы уничтожить меня на месте и сделать мне как можно больнее! Я давно раскаялся в том, как поступил с тобой, как издевался, как предал твою любовь. Мне искренне стыдно и невыносимо! Но тебя уже не вернуть, и я здесь для того, чтобы облегчить твою душу, чтобы ты упокоился и больше не страдал в одиночестве этой церкви. Скажи, что я должен сделать…

Матиаш дёрнулся назад, попытался вырваться, но Ян видел в его глазах только боязнь и хрупкое отчаяние; душой он всё ещё принадлежал ему, и никакая внешняя ирония не могла этого спрятать. Ян не отпустил его, и Матиаш сдался. Позволил привлечь себя к нему, обнять, и глухо разрыдался в плечо. Ян ждал этого и нежно прижал его к себе, опустил ладонь на макушку и успокаивал, совсем как маленького. Он и был-то всего лишь ребёнком; ну разве кто-то, кроме детей, мог любить так искренно и жертвенно?.. «Глупый, глупый Матиаш — поставил любовь выше себя!» — думал Ян, тоже поставивший любовь выше себя.

Судьба насмехалась над ними и всё никак не хотела сжалиться.

Ян отвёл Матиаша к скамейке, и они сели. Рядом лежал скрипичный футляр — такой же потёртый, ничуточку не изменившийся! Пахло привычной канифолью из специальной баночки. Смычок блестел чёрным конским волосом. Ян разглядывал все эти мелочи, пока Матиаш приходил в себя, вытирал лицо и выравнивал дыхание. Ян не знал, мог ли дотрагиваться до него, и потому убрал руки. Надо было дать ему время. Совсем скоро правда польётся из него — нестройно и откровенно. Долго его милый Матиаш не мог держать зла и, Ян это видел по его глазам, давно его простил — хотя он этого и не заслуживал.

Наконец, скрипач тихо и сдавленно заговорил:

— Проблема в том, Ян, что я не знаю, что может меня упокоить. Совершенно без понятия! — голос его звучал тускло, а глаза прятались от прямого взгляда. Врал он или нет, Ян не мог сказать. Тысячный укол совести полетел к его сердцу: столько лет спать с Матиашем, целовать его, ходить бок о бок и так не выучить, когда он лгал или говорил правду! Ян относился к своей первой любовной интрижке слишком поверхностно, слишком беспечно…

Однако их с Томашем затея медленно двигалась к провалу. Не зря Судьба распорядилась их заданиями так и поставила историю Матиаша в конец. Что могло быть сложнее, чем разгадать боль своего бывшего любовника, которого ты же и уничтожил?

— Но знаешь, — продолжил Матиаш и уже смелее посмотрел на него — глаза покрасневшие, но губы легко улыбались, — раз у нас есть время, и мы никуда не спешим, почему бы тебе не узнать наконец, каким был мой путь в музыку? Уверен, тебе всегда казалось, будто это моя мечта! Но всё отнюдь не так… Я никогда и никому не рассказывал, только бедной Хелене, а уж она умеет хранить секреты.

Ян сумел только кивнуть и в удивлённом молчании слушать Матиаша дальше. Никогда он даже не задумывался, что музыкальная карьера его друга могла быть иной, чем у него самого! Обычно тех, кого заставляли, очень скоро отсеивали из школы, и они прощались с музыкой…

— На вопросы, почему же скрипка, которые я от тебя никогда не слышал, я отвечал мутно и загадочно. Прекрасный инструмент, пронзительная музыка, а если добиться успеха, то можно стать скрипачом нарасхват… Но на самом деле там было другое: меня просто заставили, — Матиаш улыбнулся вымученно и тоскливо; Ян понимал, что жалость — слишком ненавидимое многими чувство, но не мог не сжалиться над другом прямо сейчас — и жалостью самой искренней. — Родители у меня были классически строгие, как ты помнишь, и единственное, чего они хотели, это чтобы я отдался одному делу, начиная с детства, и преданно ему служил, становился в нём всё гениальней и мастеровитей. Возможно, они не сумели меня заинтересовать или что-то в таком духе — не знаю, я ведь не педагог, но их попытки провалились: они брали строгостью и контролем, а это сильнее взращивало во мне ненависть. Где-то в раннем детстве мне не посчастливилось выказать слабые способности к музыке — я то ли побренчал на пианино, то ли притронулся к нотам, и они вцепились в эту возможность мёртвой хваткой. Отец выбрал мне скрипку — почему, я и до сих пор не знаю, а мать следила за занятиями. Я ненавидел скрипку, Ян, — признался Матиаш с кислой улыбкой и фыркнул. — Я хотел разломить её об стол, а струны вытянуть по одной и выбросить на улицу! Но жестокими лишениями и наказаниями понял, что уж лучше подчиниться и играть на ней — так я смогу получать желаемое: игрушки, сладости и одобрение. Этому я научился уже в шесть лет.

Ян слушал эту, казалось, вполне типичную для их времени историю с клокочущим ужасом в душе. Он всегда думал, что Матиаш играл с душой и эмоционально, что ни одно принуждение не стояло за его восхождением на вершину музыкального мира Праги! Наоборот, он частенько ему завидовал: чужие родители казались ему средоточием добродетели и поддержки, никогда в гостях он не ощущал напряжения, только атмосферу уюта и семьи. Кто бы мог подумать, что скрывалось за кулисами!.. И оттого сердце жгло стыдом ещё сильнее: жёсткие словечки, бросаемые им Матиашу каждый день, презрение, каким он одаривал его, будто бесценными подарками, пренебрежение его чувствами — хотелось побольше осадить этого счастливого, беспечного Матиаша! Так думал глупый, юный Ян. Оказывается, он просто на протяжении долгих лет добивал человека, раскрывшего ему душу.

— Ты удивлён, я вижу, — Матиаш приметил его побледневшее лицо и горько усмехнулся; положил ладонь сверху его и некрепко стиснул. — Но правда, не стоит так переживать! Это всё уже в далёком, безвестном прошлом. Я просто не хотел показывать тебе, каким изнурительным вышел мой путь, чтобы ты не жалел меня, и умело всё скрывал, — он ласково погладил синие прожилки вен на его ладони и тяжело вздохнул. Ян уже не мог смотреть ему в глаза от стыда и отвернулся.

— Но вернёмся к моему детству. Всё было так, на грани ненависти и принятия, пока мне не исполнилось десять и мы с Хеленой не встретили в школе тебя. Впервые за свою недолгую жизнь я увидел человека, настолько увлечённого и талантливого! — в голос Матиаша пробрались искорки теплоты и даже на миг разожгли в нём того, прежнего юношу с пылким сердцем и наивной любовью. — Не знаю, как для Хелены — её душа и по сей день для меня загадка, но я тут же возвёл тебя на пьедестал восхищения и даже поклонения. Едва ли ты входил в класс, как тут же хотелось следовать за тобой, быть таким же усердным и погружённым. Ты занимался музыкой до изнеможения, но при этом я ни разу не приметил в тебе признаки того, что тебя заставляют, хотя матушка у тебя была не лучше моих родителей. А если тебя и заставляли, то в процессе ты об этом забывал и искренне любил то, что вылетало из-под твоих пальцев. Вот что я в тебе обожал. А ещё иногда ты приходил к нам и вбрасывал какие-нибудь безумные факты о мире музыки или об инструментах, или о концертах, и я слушал с разинутым ртом, запоминая всё и удивляясь, как же это тошнотворное музыкальное образование может быть таким увлекательным. Я уже хотел прийти к родителям и честно сказать, что буду отчаянно и жестоко бойкотировать занятия, но тут ворвался ты и всё решил. С тех пор я взялся за скрипку усерднее — в одном лишь желании: следовать за тобой, соответствовать тебе и быть не хуже.

Матиаш посмотрел наверх, на золотой сводчатый потолок, усеянный звёздами, и лёд его глаз забрезжил изнутри ярким светом. «Так он, видимо, смотрел на меня, когда я входил в комнату», — отрешённо думал Ян, глядя на него исподлобья. А он ничего не замечал, не видел, не придавал значения…

— Не хочу делать из этого драмы, — признался Матиаш, а его губы нервно дёрнулись. — Просто так вышло: я делал всё это ради тебя и во имя тебя. Вся моя скрипичная музыка всегда принадлежала тебе. Ты не виноват, что сделался для меня смыслом; ты вообще ни в чём не виноват — мы вольны любить и отвергать любых людей… Просто… — он замялся, опустил голову и сцепил между собой пальцы, — мог бы тогда сказать мне открыто и честно, что я тебе надоел, заранее, а не вываливать на мою голову всё разом… — спазм горячей обиды стиснул ему горло, но слова говорили совсем о другом: — Я не в обиде на тебя, правда! Так уж вышло… Мы оба сглупили. Не надо было нам тогда целовать друг друга, не стоило вообще заводить этих отношений!

Ян ему не верил, но спорить не стал — иначе придётся поднять такие тёмные закрома своей души, что он потом не отмоется за всю жизнь от позора… Матиаш сегодня вообще казался очень скрытным и говорившим уж как-то двояко, будто за его хлёсткими словами и душераздирающими выражениями лица следовало искать другой смысл.

Ян обдумал рассказанное, и напрасно: в груди разверзлась омерзительно холодная бездна. И всё затягивалось, затягивалось туда неизбежно… Дрожь прошла по телу, как только он объял прошлое и соединил недостающие детали: вот Матиаш на своём первом грандиозном концерте и от его игры захватывает дух… после они встречаются за кулисами, и Матиаш, красный от напряжения, удовольствия и любви, бросается ему в объятия и шепчет что-то невразумительно романтическое. Ян только насмешливо подначивает его, но затем они страстно и долго целуются. Для Яна это — всего лишь крохотное удовольствие перед ночью изысканных ласк. А для Матиаша — вся жизнь.

Неудивительно, что он захотел лишить её себя, когда Ян отверг его.

— Чем я могу доказать то, что раскаиваюсь? — с нажимом прошептал Ян — если повысит голос, тут же обнажит свои страх и горечь. — Что уже два года как живу с тяжёлым бременем на сердце? Что ни одну минуту не забываю о тебе, а вся Прага — она только наша, куда ни пойду — всюду вижу нас с тобой, ещё счастливых? Как, Матиаш? Скажи!..

Обернулся к нему, схватил за руку и прижал её к своему сердцу. В глазах всё же затуманилось: от едкости бытия или от своих разбушевавшихся демонов — не знал. Матиаш улыбнулся ласково — совсем как в прежние времена — и свободной ладонью прикоснулся к его щеке. Аккуратно стёр у ресниц слёзы и убрал спутанные рыжие локоны назад. Да простит их Томаш, сейчас наблюдавший за ними со второго этажа — уж так близко они сидели и так нежно выглядели! Ян закрыл глаза. Ладонь Матиаша всё ещё трепетала у него около сердца. Он чувствовал в этот момент: они останутся такими в соборе навсегда. Глухие золочёные своды впитали их слова, бесчувственные яркие фрески оживились их мыслями, а замершая святость отрезвилась ими из прошлого, когда они ещё могли беззастенчиво думать о пошлостях. Станут ли они тенями прошлого? Кто знает… Но тогда это будет самая изысканная и красивая сцена — Ян надеялся, что прощения.

— Я уже чувствую, что ты раскаялся, не нужно доказательств, — наконец ответил Матиаш, и Ян открыл глаза, уставясь на него в изумлении. — Мне ничего не нужно, поверь. Я всё прекрасно вижу… каким ты стал и что испытал. Ты повзрослел, Ян, — улыбнулся и потрепал его по макушке. Вот сейчас Ян был почему-то уверен, что он не лгал… Один камень с его души упал. Но к разгадке это так и не приводило.

— Ты правда не в обиде на меня? — всё-таки спросил — с ноткой сомнения, но Матиаш посмотрел ему прямо в глаза и кивнул.

— Даже более того — я сам раскаиваюсь в том, что тогда сказал тебе… о твоей будущей любви. Мне следовало быть осторожнее. Другой человек не виновен в том, что раскололось между нами, — добавил он уже смущённее и задумчиво спрятал взгляд. Ян улыбнулся и отпустил его руку. Минута за минутой тяжёлые ржавые замки падали с его увешанного сердца. Они больше не чувствовали такой уничижающей неловкости, как в первые минуты, и могли позволить себе мгновения тишины и раздумий, разглядывая богато украшенный алтарь перед ними.

— Ты же что-то пишешь? — спросил вдруг Матиаш, склонив к нему голову — целую вечность спустя. Ян вздрогнул от внезапного вопроса, который бы он совсем не хотел поднимать. «И почему все вы видите меня насквозь? — подумал с усмешкой. — У меня что, на лице написано, что я сейчас что-то сочиняю?» Матиаш приметил его замешательство и тут же объяснил, вскинув ладони кверху: — Прости, я вовсе не хотел надоедать тебе с этими вопросами!.. Просто ты всегда писал какие-то мелодии — на любом клочке бумаги или в тетрадках. А ещё однажды, уж извини за моё любопытство, я нашёл, что на обратных сторонах открыток из разных стран ты писал неоконченные этюды — коротенькие, но элегантные. Жаль, что всё это так и оставалось незавершённым… у тебя ведь есть талант! — Ян наградил его усталым недовольным взглядом, и Матиаш всё понял, поэтому тут же исправился: — Ладно-ладно, может быть, только искорка таланта! Но это уже немало, на фоне остальных ребят… В общем, я всегда думал, что ты можешь стать хорошим композитором. Если, конечно, сумеешь закончить хоть одно своё произведение, — Матиаш улыбнулся, а Ян лишь смущённо и недовольно фыркнул. Только вот сказанное от этого правдой меньше не становилось!

— На самом деле… да, пишу, — выдохнул Ян и смиренно опустил голову. — И почти дописал. Осталась последняя часть.

— Самая сложная, — даже не спрашивал, а утверждал Матиаш. Ян посмотрел в его внимательные, серьёзные глаза и кивнул. Кому, как не бывшему другу детства, это понять!

Они снова помолчали, но Ян уже догадывался, какая просьба последует сейчас. Поэтому ждал её с умело спрятанной улыбкой и готовым вырваться притворным отказом.

— Сыграй мне, Ян. Доставь такое удовольствие неупокоенной душе, которая давно не слышала сочной органной музыки, — Матиаш глядел на него без улыбки и с мольбой. Соединил их ладони — только на краткий миг, понимая, что долгое прикосновение будет гореть неловкостью и стыдом в их сердцах. Время долгих ласк ушло бесследно, оставив после себя лишь выжженное поле. И они оба это знали.

Ян даже не сумел как следует повыделываться и заставить Матиаша упрашивать себя. Как-то слишком это казалось искусственно и вторично, особенно сейчас, когда притворяться и выдавать себя за кого-то другого было уже смешно. Ноты Ян захватил с собой — боялся, что потеряет их в сложном хитросплетении бытия Праги, если они с Томашем сегодня же решат загадку и Судьба благосклонно выполнит их желания. Вышеградский орган был самым сложным и капризным инструментом среди всех, с которыми Ян работал, и поэтому он его любил. Ведь в чём-то этот бедный, одичалый от тоски инструмент походил на него…

Ян думал об этом, пока усаживался за него, стирал пыль с панели и крышки, ставил блокнот и пробовал звук. Ему не совсем понравилось, как звучали верхние регистры, но чтобы настроить этот орган идеально, ему бы потребовался месяц и долгое лазание по его задворкам, спрятанным от людских глаз. В консерватории обучали и этому, Ян даже брал дополнительные занятия, чтобы знать все технические детали до последней.

Но сейчас всё это не имело значения. Позади него, на скамьях, сидел Матиаш и с вожделением ждал музыки. Ян сомневался, что он поймёт, о ком это произведение в отдельных эпизодах, но честно рассказал ему, что оно об их злоключениях после того, как его самого вышвырнуло за борт жизни. Матиаш искренне посочувствовал ему и только тогда осознал, что же привело его бывшего возлюбленного в эту одинокую осеннюю церковь. И что именно предшествовало смене его характера и переосмыслению вообще всего.

Ян уже устал думать об этом. Он снова отдался музыке, перед этим бросив через плечо короткий взгляд на второй этаж, где за балюстрадой сидела причина его несчастного вдохновения. Издалека было плохо видно, но ему показалось, что Томаш ласково улыбался — и только ему одному принадлежала эта скомканная улыбка.

Во второй раз музыка уже не так увлекала самого Яна, он будто изучил все её глубины, шероховатости, воспарения в небеса и прочие уловки. Но он всё ещё был ею доволен, как бывало только с чужими, заученными до дыр произведениями — будь то стихи или ноктюрны. Здесь же, кроме удовольствия, прибавлялось ещё и счастье — это он написал, от и до, это его вымученные скопления нот, его шипящая в воздухе любовь и трудное путешествие! Это он заставлял трубы органа вибрировать в особо эмоциональные моменты, это он складывал нота за нотой лицо любимого Томаша и его же ласкал страстным перебиранием клавиш.

Ян опять отдал всего себя и закончил, запыхавшись. Будто сбегал в прошлое, в Прагу, туда-обратно во все точки, о которых писал! Собор дрогнул последним раскатом и застыл в слепой, грустной тишине. Старый орган явно жалел о конце и жалобно напрашивался: сыграйте на мне ещё раз, только не уходите, нет, я буду послушным! Но Ян жестоко захлопнул крышку. Иные вещи должны оставаться неизменными. Кому-то суждено провести вечность в страдании.

Кажется, в этом у них с органом было всё-таки куда больше общего, чем он думал.

Он поднялся со скамьи и обернулся к Матиашу. Тот тоже стоял — неясно, как долго. Его щёки слабо блестели от дорожек слёз. Но в глазах противоречиво светилось счастье. Он весь как будто наполнился сиянием… спокойным, мягким, облегчающим. Ян подошёл к нему в недоумении и позвал. Взял холодную ладонь и по привычке согрел. Матиаш прикрыл глаза и покачал головой.

— Это прекрасно, Ян… — только и мог прошептать, улыбаясь. — Теперь… теперь я наконец понял. Всё понял и, кажется, могу быть спокоен, — Матиаш открыл глаза и посмотрел на него, легонько вытащил свою ладонь из хватки и положил руки на его плечи. — Тебе не чужда любовь. Ты можешь любить. Ты любишь... И пусть не меня. Я всё равно счастлив. Только обещай… — прошептал он, наклонившись ближе, — что хоть иногда будешь вспоминать вечно влюблённого в тебя Матиаша.

Ян вмиг ощутил себя несчастным и самым счастливым человеком на земле. Матиаш обнял его, опустив голову на плечо, и тепло знакомого тела выжгло в Яне чарующее, болезненное клеймо. Вот он кем останется для него — клеймом. Хоть и непростым, но всё равно желанным, на всю жизнь… Ян не заметил, как защипало в глазах и у него. Руки пытались тщетно запомнить Матиаша, удержать его, но он уже давно сиял последним, уходящим светом, а ветер вокруг крал его у Яна, по частичке, по осязаемому мгновению…

«Обещаю…» — успело сорваться с губ — впервые что-то важное он сказал Матиашу вовремя и правильно. Яну даже послышался его короткий счастливый смех… Тепло, осязание другого тела пропало из рук, и он остался один. В душе стало спокойно и благостно, совсем как после мессы в детстве — он толком не понимал ни слова, ни суть, но от хора и музыки делалось хорошо. Скрипка пропала со скамьи. Запах Матиаша растаял в воздухе. Ян дрожал и не верил. Радость и надрывное страдание боролись в его душе. Он упокоил несчастную душу своего бывшего возлюбленного и вместе с тем потерял его навсегда, только встретив!

Ян бы желал сейчас разрыдаться — облегчить застоявшееся сердце, но реальность начала перекраиваться так резко, что все слёзы пришлось отложить. Прежде чем он забылся каким-то полусном, полудурманом, ослеплённый вспышкой, в его голове пронеслась одинокая мысль: «Матиаш не мог упокоиться, пока не узнал, что я умею любить, что я не такой бездушный и жестокий, как он полагал…» Какая жертвенная, нежная причина! Впрочем, как и сам Матиаш. Ян ласково раскроет его на своих страницах, в своих нотах, когда возьмётся за последнюю часть; пусть друг детства найдёт приют в его музыке — он бы этого страстно желал.

Очнувшись, Ян решил, что попал в чьё-то красивое сновидение. Он лежал в траве, посреди холмов и лугов, над ним — чистейшей пробы сладкое летнее небо. Ветер лишь лениво трепал колосья высоких травинок и цветы. Ян поднялся на ноги и огляделся. Бескрайние, бескрайние поля вокруг, дыбившиеся упрямыми волнами холмов. Безумное, нелогичное лето, которому никак не нашлось бы место в зимней заскорузлой Праге. И вдалеке — два больших каменных дома с широкими входными арками. Единственные строения за много миль вокруг.

На нём самом лёгкая рубашка и льняные брюки. Он что, резко превратился в пастушка? Неплохая жизнь, раз он так отчаянно отказывался от своей прошлой… И вдруг голос, знакомый до покалывания, приятный до спазма, раздался позади него:

— Ян… кажется, мы завершили задания.

Томаш был одет точно так же — и на нём эта простенькая одежда выглядела ещё естественней и элегантней. Вот бы забыть о причине, что их связала, и просто остаться в этом радостном пасторальном мире! Жить среди полей, построить худую лачугу, пасти овец… Ян вздрогнул и отряхнулся от непривычно тоскливых, горчащих мыслей. Близость трагедии раздирала его на обгоревшие клочки.

Томаш держал в руках раскрытую уже на последних страницах книгу. Ян прочёл:

«Поздравляю, вы справились со всеми заданиями! Теперь вы получите то, чего желали и что заслужили»

Сердце грохнулось вниз и рассыпалось без остатка. Глупая надежда билась в грудной клетке Яна, как бабочка, попавшая внутрь раскалённого фонаря — скоро сгорит, но всё равно верит! А теперь и она обратилась в пыль, в пепел и разнеслась по ветру, безвестная и пустая. Он-то думал, Судьба хоть немного сжалится над ними, разрешит выбрать или почувствует их выбор! Но всё жёстко и заранее обговорено…

«А чего ты хотел, дурак? Сам же и пожелал всё то, что сейчас происходит…» — осаживал себя, под пристальным взглядом Томаша стараясь держаться и не выронить даже крупицы страха. Томаш это почувствует, и его последние минуты перед долгожданным упокоением обернутся страданием. Он ведь и предупреждал…

— Пойдём! — Ян нервозно обернулся и скорее зашагал к двум домам. — Нам ведь явно куда-то туда!

Томаш шагал позади него молчаливо и только глубоко вздыхал. Нагрудный карман рубахи грел блокнот, и Ян поскорее промаргивал слёзы; это единственное, что останется от них с Томашем. Невнятные каракули, тусклые ноты. Претенциозная музыка. Если его память очистится, это ли он подумает о написанном? Усмехнётся ли с презрением, когда вчитается в слова между строк — о какой-то тщедушной любви? Поймёт ли… как был счастлив и возвышен, пока знал Томаша?

Вряд ли.

От этого «вряд ли» лихорадило всю душу.

Они никогда не были готовы к последнему расставанию, вот что понял Ян, когда они встали на перепутье тропинки. Левый домик предназначался ему, правый — Томашу. Откуда это знал, и сам не мог сказать. Но вот момент, которого они боялись, перед которым трепетали и которого всегда ждали, настал. И ни прежнего величия, ни всеобъемлющей тоски, ни бушующей страсти — ничего не принёс. Только кроткую, задумчивую грусть. И любовь, что с этой грустью кружилась в медленном прощальном вальсе — неотрывно, важно, притягательно. И надо же было им так попасться…

Ян молчал, стиснув ладони в кулаки. Томаш смущённо водил взглядом по земле и кусал губы. Они знали, готовились, пропускали через себя это осознание «мы расстанемся-так-зачем-любить». А в итоге стояли в конце, разбитые, беспризорные, чужие, с такой болью в распахнутых сердцах, что следовало поскорее прыгнуть в гущу отчаяния и забыться. Стать смертью — Томашу, стать бледной жизнью — Яну. И не вспоминать, не мучить друг друга в этой последней агонии…

— Знаешь, Ян… каждый вечер я готовил себя к этому моменту. А теперь стою и думаю: отдал бы свою неупокоенную душу за возможность прожить вместе с тобой — пусть и короткую человеческую жизнь, — глухо проговорил Томаш и наконец посмотрел на него — так вымученно и соблазнительно, как после их первого поцелуя. — Вытерпел бы мучения от вечной тревоги и неупокоенности, будь ты рядом. А теперь… теперь вот так. Я говорил тебе в один вечер: для чего ты признался, раз всё неминуемо приведёт к такому концу? Ты отвечал, но я так и не понял. А сейчас всё осознал. И от этого… — голос дрогнул, ладони стиснулись на груди, губы сложились в тонкую ниточку, — так… так невыносимо и прекрасно! Мы счастливы, Ян, хотя бы потому, что познали…

— И не счастливы во всём остальном, — прошептал с лёгкой усмешкой он в ответ. Томаш кивнул, тоже улыбнулся, вытер глаза и сделал к нему шаг. Обнял за плечи, устало положил подбородок на плечо. Вот бы оказаться сейчас в их комнатушке в Вышеградском районе! Приготовить чай с бисквитами. Сыграть ноктюрн на фортепьяно.

А потом отдаться друг другу лихорадочно и терпко.

— Вот и настало время сказать друг другу прощай, — улыбаясь и плача, проговорил Томаш, когда немного отстранился и посмотрел на него. — Когда-нибудь, где-то — но мы точно будем вместе. Я верю. Сохрани любовь ко мне. Покажи её через музыку. Не сожалей — разве что только чуть-чуть: о той жизни, что прошла до нашей встречи.

Последний поцелуй всегда солон, горьковат и возвышен. Других не бывает. Ян плакал, плакал и целовал. От Томаша всё ещё немного пахло ладаном… под пальцами по-прежнему ощущались его шершавые шрамы… а в губах, как всегда, скрывалась яростная любовь. Только такой она теперь и была. Такой и останется навсегда.

Томаш вырвался первым и, не глядя на него, побежал к своему домику. Он знал, что любое промедление убьёт Яна. А Ян вдруг, среди полного мрака и отчаяния, почувствовал солнечный свет. Нет, вовсе не тот, что стекал с искусственного солнца в этом искусственном, предугаданном Кветой мире. Другой, источавшийся в душе. Может быть, он сошёл с ума? Обезумел от горя? Ян не мог знать.

Поскорее он и сам забежал в каменный дом. Чтобы не увидеть свечение от упокоенной души возлюбленного, не почувствовать приятное, но убийственное сегодня облегчение. Не поверить в это окончательно. Поцелуй ещё пульсировал на горячих, дрожащих губах, когда, перешагнув порог тёмного дома, он пропал в небытие — в который раз за день. Он больше не помнил ни себя, ни мир вокруг, но был уверен, что в этой тьме, как спасительный маячок, горела его влюблённая душа. И освещала ему правильный путь, несла по волнам хаоса к порядку.

Но вот, ударившись о каменистый берег, лодка приплыла.

Ян очнулся резко, порывисто, как после кошмара, и обнаружил себя на полу в Вышеградском соборе, перед алтарём. Было темно, сквозь окна сочился клейкий ленивый свет простуженного утра. Тело успело окоченеть от холода и с трудом двигалось. Неясно, сколько часов он пролежал на ледяном мраморном полу… Лоб взмок от испарины, руки всё ещё дрожали, а губы горели… О, Ян даже ещё помнил, от кого они так горели!

Одна эта мысль заставила его подскочить на ноги и, пошатываясь, двинуться к выходу. Он помнил! Помнил Томаша! Помнил всё! Второй этаж пустовал, и Ян намеренно быстро пролистнул его взглядом. Нет, не стоило надеяться… Просто книга написала им: вы получите то, чего заслужили и желали. Он желал такой жизни и, видимо, всё-таки заслужил её. Хранить память о Томаше, нести её в музыке! Карман пальто грел родной блокнот. Теперь он жил только одной мечтой: записать последнюю часть и исполнить её в церкви Святого Николая.

Как же лихорадочно блуждали его мысли, как бешено двигалось тело! Наверняка прохожим он казался безумцем. Но это его мало волновало. Вся боль осталась в цветочно-пасторальном мире, в неупокоенной душе Томаша, в последнем поцелуе, теперь казавшемся давним, столетним, забытым событием. Сейчас Ян шёл к своей цели и полностью ей служил.

Пустая квартирка всё ещё принадлежала ему. Ключи подошли — в отличие от того раза, когда он ломился в прежние апартаменты, уже так давно, целую жизнь назад. Всё лежало на своих местах: разбросанные кофты на диване и креслах, нотные листы на крышке фортепьяно, стружка заточенных карандашей на столе. За окном снова дребезжали поезда, уводя за собой и их квартиру. Их… Ян осёкся. По привычке думал, что живёт здесь не один.

Томаш купил ему на Рождество изумительные подсвечники, с резьбой под старину и потёртой подставкой. Ян выяснил это случайно, когда разбирал один из самых пыльных шкафов, которыми они не пользовались. Но выдавать не стал, будто нашёл его подарок, и оставил всё как есть. Томаш, наверное, понимал, что не вручит их сам, и оставил записку: «Для придания твоему композиторскому столу более изысканного вида. С любовью, вечно твой, Томаш». Ян решил их достать и использовать — так будет казаться, что Томаш рядом, стоит его только позвать или протянуть руку, чтобы дотронуться ладонью до мягкой тёплой макушки… Ян отогнал наваждение и, сдёрнув пальто и тёплую одежду, сел за пятую часть.

Он писал два дня, не отрываясь и давая себе на сон всего пару часов. Часть вышла небольшой, даже меньше, чем все остальные, но хотелось довести её до блеска, до идеала, до стройного звучания. Ян прокручивал музыку в голове, избегая соблазна сесть за пианино и намеренно привести её к фортепьянному звуку; нет, нет, это плохая затея! Она должна всецело принадлежать органу. Ян подбадривал себя мыслью, что Бетховен написал многие свои значимые произведения, уже будучи глухим, и проигрывал музыку только в голове. Но какой же из него самого Бетховен… и вообще, как он смел даже ставить себя в один ряд для сравнения с величайшими! Каждая нота проходила тщательный отбор. Но Ян чувствовал: произведение не будет сухим, точно нет. Наоборот, в нём сольются и строгость написания, и безумство вдохновения.

А вот что получилось в итоге, он не знал до самого конца. Спустя два дня вышел на улицу — изысканно одетый, умытый, выспавшийся, как перед своим лучшим концертом — и направился к собору, держа под мышкой папку с аккуратно переписанными нотами. Может быть, это и был его лучший концерт.

Никто не смел мешать ему в тот день: вахта сторожа пустовала, собор дышал тишиной и забвением, а свечи горели мягко и ненавязчиво — приглашая только особенных гостей. Ян спокойно поднялся наверх, открыл клавиатуру и попробовал всего пару звучаний — для разминки. Большего и не нужно, ведь инструмент ждал его, а пальцы давно размялись. Всё было готово к финальному выступлению — выступлению без зрителей, для самого себя, для Томаша, растаявшего в долгожданной смерти. Ян вздохнул и упал в музыку, как в омут.

«Надо было в неё падать! — насмешливо думал, пока пальцы неслись по клавишам. — Падать и расшибаться, а вовсе не испытывать лёгкое наслаждение, не гордиться… Только погибать — чтобы после воскресать вновь и подниматься с глубин, вдохновлённым новой идеей».

Мысль, простая, как истина, озарила его. И, кажется, впервые за свою жизнь он понял, в чём была суть любого творчества…

В последней части Ян говорил вовсе не о расставании. Он говорил о любви и двух её сторонах: страсти и скорби. Если человек любит, то будет готов окунуться в обе. Они с Томашем окунулись. Но выплыл лишь он один.

Мягкая, знакомая дрожь прошла по телу. Ян открыл глаза и прислушался. Он снова был не один! Невидимый слушатель опять пробрался сюда… Ян вскочил с места и развернулся.

В душе разверзлась не бездна, но жизнь. Тот цветущий луг из их наваждения. На балконе, чуть поодаль от него, стоял Томаш — прежний, красивый Томаш. Он стоял в том же самом тёмном закутке, где Ян увидел его впервые. С загадочным взглядом и сумрачной, тихой улыбкой. К счастью, без монашеской рясы, иначе бы Ян подумал, что сошёл с ума. В горле и так клокотал крик — страха, упрёка и счастья.

— Мелодия кажется такой странной, Ян… теперь, когда я услышал её полностью, — тихо начал Томаш и шагнул к нему навстречу. — В ней отголоски всего, что я слышал, и при этом она ни на что не похожа. Но она останется в веках. И многим не понравится: почему страсть так звонка, а скорбь настолько мрачна? Где же желанное противоречие и сладкое исключение?.. Но они будут неправы. Жизнь банальна, любовь банальна. Музыка тоже банальна. Но лишь своей простотой она сможет завладеть сердцами. Люди будут это чувствовать, и это станет их жестоко уязвлять — что они такие же, как многие тысячи до них, и чувства их одинаковые… — Томаш наконец улыбнулся и шагнул ещё, раскрыв руки. Всё такой же — солнечный, искренний слушатель. Единственный понимающий, изумительно его знавший…

Ян кинулся ему в объятия и жадно, с лихорадочным сомнением впитывал его в себя — пытался убедиться, что это не сон, не красивая иллюзия. И Томаш был настоящим: тёплые губы, выпуклые шрамы, холодные ладони, зелёные ласковые глаза. Ян целовал всё, что видел, и желанно скатывался к безумию, а Томаш смущённо разрешал, подставлял себя под его ласки и трепетал от каждого прикосновения.

Неужели Судьба оказалась к ним милостива? Неужели разглядела в них истинные желания и исполнила их? Тогда кто же они — души, призраки, легенды, люди?.. Ян не чувствовал себя ни одним из них. Вынырнув из его поцелуев, Томаш страстно прошептал:

— Есть одна пражская легенда, в которой говорится о юноше-органисте. Он был талантливым, но очень эгоистичным и горделивым. Однажды во время концерта, когда он был особенно хорош, на него упала люстра и убила насмерть. Многие горевали по красивому, способному органисту и его музыке. Но спустя годы в соборе начали слышать органную музыку — точно не в записи, но и за инструментом никто не сидел. Орган слабо играл сам — одно безвестное, красивейшее и пронзительное произведение из пяти частей. Говорили, это дух того самого юноши пробрался из мира мёртвых назад и рассказал свою историю — как он изменился, что приобрёл, что потерял… С тех пор, если кто хотел вернуть жизни смысл, то приходил сюда, в собор Святого Николая вечером. И если ему везло, то юноша-призрак тихонько играл. Стоило только услышать эту музыку, как всё вставало на свои места…

10 марта 2022 года.