Глава 14. Легенда о колдуне и ведьме (1/2)

Они так устали и морально выгорели за тот день, что вечером без всякого аппетита доели вчерашний обед, глянули в книгу, которая ожидаемо поздравила их с выполненным заданием и готовила к следующему, и легли спать. Легли, конечно же, не вместе — это ещё казалось слишком пошлым и поспешным. Ян, честно говоря, и сам не знал, что им делать дальше с этими внезапными чувствами. Как себя вести, можно ли прикасаться, стоит ли целовать?.. Томаш выглядел чересчур убитым и растерзанным от окунания в прошлое, поэтому Ян решил сильно не донимать его.

Но сердце заходилось всякий раз, когда он вспоминал их поцелуй. Нет, это не первые пробы страсти с Матиашем, это что-то иное! Впервые тепло шло от сердца, а не от того, что было ниже пояса… Ян ощутимо покраснел и всю ночь проворочался, слишком уставший для чего-то полезного, слишком бодрый для сна. А ещё история Терезы не выходила у него из головы… Мысль обожгла неприятным стыдом, как бывало всякий раз, когда думаешь такую гадость, что после неё странно, если с тобой будут ещё разговаривать: «Как же наказали дети главу семейства: дочь полюбила женщину, сын — другого юношу… Надеюсь, их отец сейчас вертится в гробу от ярости!»

Ян даже усмехнулся. Кристоф раздражал его на протяжении всей истории. Судьба сполна отплатила ему за издевательства над собственными детьми в погоне за репутацией. Что вообще могло быть важнее семьи? Ян продолжал и продолжал крутить это в голове, ворочался, взбивал подушку и ложился вновь.

Заснул только под утро, сбросив одеяло на пол. Но позабыл, как холодало теперь, перед первым зимним месяцем, и прямо во сне почувствовал, что замёрз. Однако, вскоре тепло вновь укутало его, и Ян желанно провалился глубже в сонные грёзы. Только потом понял: это рано проснувшийся Томаш укрыл его одеялом. Простой, незамысловатый жест, полный любви. Почему-то это не ощущалось иначе. Может быть, Ян был просто до одури влюблён…

Около недели им понадобилось на то, чтобы вернуться в прежнее настроение. Третья история выскоблила их изнутри. Да и хлынувшие сквозь прорехи сердца чувства никак не помогали побыстрее всё принять. Ян не спешил прикасаться к Томашу, а Томаш боялся сделать первый шаг, считая себя смешным, неопытным и просто глупым во всём, что касалось отношений. Но Ян об этом долго не догадывался и уже начал терзаться, не засомневался ли Томаш во всём этом. Не посчитал ли вдруг такого рода любовь всё-таки опасной, шаткой и огненной, не вспомнился ли прошлый страх и то, чем закончилось подобное у его сестры? Не нашёл ли он все эти поцелуи, объятия и признания слишком грязными, отвратительными и подходящими только для судорожных, волнительных моментов?..

Ян боялся. Впервые боялся потерять раньше времени того, с кем и должен был расстаться в конце. Но тот конец — совсем другие эмоции. А сегодня… О, как же был прав чёртов Матиаш, как же сурово правдив и откровенен! «Рад ли ты, Матиаш, что я сейчас страдаю? Видишь ли ты, как я изменился и ослаб?» — часто вопрошал Ян тёмными вечерами у заснеженных рельс, на которые выходили их окна.

Незаметно, но в Праге наступила зима.

Серые хлопья кружились за окном, постепенно стирали железную дорогу и хоть какое-то подобие пути и переносили грустных обитателей старых домов в иной мир, полный шатких снежных теней, вьюг и нависшего укоризненного неба. В контраст им в квартире Томаша и Яна стало теплее. Какая разница, куда там двигался мир за окном, летели они сейчас в зимнем беспространстве или зависли над Вышеградским порталом в неизвестность? Главное, что внутри тёплой квартирки с пианино они были друг у друга…

Томаш будто вылез из спячки — то ли осознал окончательно историю сестры, то ли просто отошёл от потрясений. Но улыбался уже живо и ярко, не чурался прикосновений и смеха, стал почти прежним — тем условно крепким, каменным Томашем, за которого цеплялся в начале сомневающийся, так и норовивший улететь куда-то далеко, в страну паники, Ян. О, как же много он взвалил на плечи тогда ещё незнакомца! Откуда мог догадываться, сколько душевной боли нёс в себе этот солнечный, лёгкий человек? Ян прикладывал руку ко лбу, когда вспоминал своё тогдашнее поведение. Эгоистичный, холодный, непредсказуемый. Такие ещё нравятся девушкам в старшей школе, но никак не утомлённым жизнью бывшим аристократам, чья семья раскололась из-за нелепой трагедии и несчастной любви. И как они вообще подружились?

Целую неделю они ленились, гуляли редко — близко тут было только до Вышеграда, а вновь встречаться с тенями прошлого Ян не желал. Зато хорошо шло сочинение музыки! Вечерами, под чай с молоком и бисквитами, они собирались в уютно подсвеченной настенными бра гостиной, и Томаш легко, безмятежно наигрывал импровизации на пианино, а Ян, иногда поднимая на него взгляд и нежно улыбаясь, сочинял в блокноте мелодию. Страницы обратились сумасшествием, то, что начиналось как музыкальное произведение, строгое и логичное, летящее от одной верной ноты к другой, с минимум лишних символов, вдруг стало бешеной квинтэссенцией личного дневника Яна, его нелепых описаний любви (писатель из него был никудышный) и пляшущих на все лады нот, стёртых-перезатёртых, нарисованных пунктиром или специально тонко, обведённых в позорные слова «только черновик, потом придумать что-то другое!» В общем, полный хаос, но впервые он понравился Яну, даже захотелось изредка окунаться в него, стряхивать осевший, ещё горячий пепел и записывать на страницах обрывки увиденного там, на глубине.

Возможно, именно так рождались стоящие творения.

Но, более вероятно, он просто искал оправдания своему непрофессионализму.

Томаш знал про его попытки переложить их историю на музыку — ещё с той ночи, когда они в пять утра ходили смотреть на Пражские куранты. «Человек, только что творивший и уличённый в этом, выглядит не лучше преступника, — объяснил он свою догадку. — Глаз дикий, горящий, руки все в чернилах, голова ещё наклоняется в такт музыки. Шпион из тебя, Ян, абсолютно никакой!» Не просил взглянуть на черновик — хотя бы одним глазком, видимо, уважая его творческую натуру. За что Ян был ему искренне благодарен.

Третья часть получалась трудно, много раз переписывалась и усложнялась. Да и как объяснить в нотах любовь? Дай бог, это знали только Моцарт и иже с ними… Ян находился от них примерно в другой вселенной. Но всё равно пытался — пусть хоть условные потомки посмеются. Если вообще этот блокнот переживёт нынешнюю зиму… И дело-то было вовсе не в её суровости или снегопаде — на первый взгляд, совершенно обыденная зима, средне-тоскливая, умеренно-вьюжная, даже не отчаянно-снежная.

Ян писал третью часть как картину. Выхватывал из жизни яркие обрывки и копировал, копировал, как усердный, но не талантливый ученик. Вот Томаш играл на фортепьяно что-то задумчивое и меланхоличное, вот припомнился эпизод из любви Терезы, а вот уже они с Томашем — целовались за старым роялем в заброшенном особняке, и ничьи древние правила не были им указом. Вот прогулка по смурной Праге, подбелённой первым хрустящим снежком, вот очищающий округу звон колоколов, крик стайки воронов, чёрными крапинками расшивших пуховую гладь; не свита ли это княжны Катержины?.. Вот дребезжащий старый трамвайчик, унёсший их обратно под гору с двумя башнями Вышеградской Базилики, или присмиревшая перед скорым оледенением Влтава. Всё это и ничего одновременно стало его музыкой — самой бесшабашной и дерзкой в жизни.

Вышло всё же невесело. Как печальный, забытый людьми сад богачей перед развалившимся особняком: тоска, совсем как одичавшие, пожухшие розы, теперь больно колола, ностальгия, как холодные гиацинты, больше не росла в очерченных строгих клумбах, а расползалась по округе дрянным сорняком, а страх созрел в ягодах винограда и скоро уже должен был лопнуть, политься сочной, дурманящей жидкостью. Но ведь и их с Томашем любовь разве лучше? Одна лишь печальная пьеса, исполненная кем-то разбитым одним дождливым вечером.

Ян не хотел прощаться, и именно поэтому в его музыке звенела нотка надежды. Хотя он и знал, что Томаш однажды уйдёт, Томашу придётся упокоиться, Томаш этого заслужил…

Первый раз за многие дни они поцеловались снова как раз тогда, когда Ян дописывал самую сложную часть произведения. В сердце сгустился мрак — так бывало, когда страницы не впитали и десятой части тех чувств, которые в них закладывал. Но тут пришёл Томаш, вытеснил из его души горечь, захлопнул блокнот, убрал карандаши и ручки на стол, сел рядом и наконец обнял. Прошептал на ухо: «Ну хоть бы раз за все эти дни дотронулся до меня, привлёк или поцеловал! Я-то думал, ты дерзкий…»

Пришлось самому. Ян только улыбнулся этому рвению и позволил увлечь себя на диван. Томаш залез на него сверху и, склонившись с лукаво-обольстительной улыбкой, прошептал:

— Так ведь я никогда не научусь… — и поцеловал, взяв лицо Яна в ладони — жадно, терпко и густо, будто они ждали этого сотню лет, измождённые и намучившиеся. Яну пришлось признать, что Томаш способный ученик, да ещё и малость превосходивший его по размеру, поэтому он отдался на его волю. Ладони опасно скользили по телу, пальцы щекотали шею, Томаш не боялся прижиматься к нему ближе, до коварных звёздочек перед глазами. Ян выдохнул в его шелковистые, пропахшие отчего-то воском и сдобой волосы и тихонько улыбнулся про себя: хотя бы ненавистный ладан выветрился! Они целовались ещё долгие, томительные минуты, когда наслаждение пульсировало в крови на грани опасного, а сознание раскрашивалось широкими, безумными художественными мазками, ни на что не походя и ни во что не собираясь. Ян почувствовал навязчивое возбуждение, пока, приподнявшись, ласкал Томаша, придерживая его за затылок. Вторая рука неумолимо двигалась под его кофту. И в этот-то момент Томаш опомнился первым, пока они совсем не растворились друг в друге.

— Нам нужно остановиться! — взволнованно отпрянул он и отодвинул Яна за плечи. Лицо красное, в глазах искры страсти, сердце грохочет как фуга Баха. Ян только улыбнулся и кивнул. Тело Томаша налилось понятной ему истомой, наверняка первой и взбаламутившей его до глубины души. Конечно, это нужно ещё осознать… Правда, Ян и сам не вышел из этого боя победителем: собственное тело тоже поймало ласковую наживку и теперь хотело ещё, зарядило бешеным пульсом все венки и подталкивало к краю. «Упади, упади, упади прямо в самую сладость…» — шептало оно. Ян знал, что сладость на деле оборачивалась горечью, но не хотел пока думать об этом.

Томаш соскользнул с него, прилёг рядом, на бок, и опустил голову на плечо. Обнял крепко, но уже без прежней пылкости. Страсть постепенно укладывалась в их головах новым бесценным опытом. По себе Ян знал, что стерпеть было гораздо лучше, чем по-лёгкому отдаться. Он бы, может, и хотел научить этого ласкового юношу сомнительным утехам, чтобы затем отдаться ему всецело, но понимал, как эта поспешность уничтожит их и так хрупкие отношения, добавит им лишь отчаяния и сожаления.

А жить надо так, будто бы впереди у них было всё время мира, и уже через два задания они не должны расстаться навсегда.

— В тот день, — без предупреждения, ещё хрипя после поцелуев, заговорил Томаш, — когда я решил покончить с собой, на улице пошёл первый снег. Совсем как сейчас, — улыбнулся невесело, напряжённо и скорее уткнулся носом в шею Яна, как в спасительный причал. — Я видел это сквозь решётки моей кельи-тюрьмы. На улицах было хорошо, спокойно, благостно… Дети играли в снежки, взрослые кутались в меха и торопились по домам, пить горячие напитки и согреваться у камина. А я сидел в своей отвратительно холодной келье и снимал верёвку, которой был подпоясан, точно зная, что должен сделать.

У Яна заныло в сердце. Как так, почему именно его любимого Томаша довели до такого состояния? Разве совсем ни у кого, ни у одного монаха, не дрогнула душа, когда они заточили его в келью?.. Ян прижал его к себе ближе, обнял, поцеловал в макушку. Томаш поглядел на него снизу, поднял лицо и отчаянно улыбнулся. В глазах застыла такая глыба боли, что долби её хоть всеми поцелуями мира вечно — не уничтожишь. Но Ян попытался.

Рассказ ожидаемо оборвался. На сей раз Томаш придерживал его за затылок и двигал языком медленно, обжигающе, словно хотел прочувствовать, как реагировал Ян на его ласки, где дрожал, когда неосознанно придвигался к нему ближе, опьянённый волнением. Опасное, дерзкое знание!.. Кому как ни Яну понимать, чем потом будет уничтожать его Томаш…

Когда поцелуй оборвался, он продолжил:

— Знаешь, я совсем не волновался тогда. Мне было так безразлично, что я не боялся ни боли, ни смерти, — говорил Томаш, опустив взгляд, со сложенными ладонями на его груди и закинутой сверху ногой. — Никогда не был так равнодушен к собственной жизни… может быть, оттого что она стала так отвратительна, что уж лучше была смерть. Понимаю, — тут Томаш снова посмотрел на него, — ты, наверное, удивлён. Первое впечатление я произвожу далёкое от того, что ты обо мне узнал. Но к счастью, хоть неупокоенные души и сохраняют какие-то увечья, полученные при смерти, они всё-таки не обязаны жить с тем же самым настроением. Можешь ли ты себе представить, до чего меня довели монахи?.. — Томаш фыркнул от презрения. — Самый мерзкий тип людей!.. Кроются под личиной святош, а за закрытыми дверями творят бесчинства… А отец, чёрт бы его побрал, ещё и попросил их быть со мной построже! За два года я почти забыл, что такое нормальная еда и долгий сон. Меня принуждали к часовым, бессмысленным молитвам и житью в ледяной келье. Я почти не видел самой церкви и не дышал свежим воздухом в саду! Говорю же, меня заточили, как преступника, — горько ухмыльнулся Томаш и прижался лбом к его груди. — А я им вовсе не был…

Бедная, загубленная душа! А сколько их таких было по всей Европе? Чуть что сделал не то, полюбил неправильного человека или дерзнул ослушаться отца — и сразу за решётку. То есть, в монастырь. Может быть, после всех тех страданий его сегодняшнее существование — весьма неплохая плата за всё?.. Но тут Ян вспомнил, что ему рассказывал Томаш: неупокоенные души не зря так назывались. Невидимые глазу сомнения и тревоги разъедали их сердца. В мире живых им не было места.

— А потом… ну, я уже говорил, что едва не обезумел, когда очнулся. Думал: ну хоть после смерти будет успокоение. Да хоть бы одна темнота — и ей был бы рад! Но нет: прежняя келья, прежняя тюрьма… К счастью, пока сообразил, что к чему, не тронулся рассудком. А потом вообще сумел выйти и хоть немножко почувствовал себя счастливым, — рассказывал Томаш и медленно перебирал его рыжие локоны — и дались они ему… Ян перехватил его руки и поцеловал ладони. Потом опустил их себе на сердце и закрыл глаза.

— А сейчас… сейчас ты счастлив? — сдавленным шёпотом спросил, так и не посмев взглянуть на него. Во тьме такие вопросы звучали легче. Совсем как в детстве, когда думаешь, что, закрыв глаза, спрятался от всего мира и его проблем.

Ответом ему послужил шёпот, такой хрупкий и невесомый, что Ян угадал слова только по движениям губ на своей щеке:

— Сейчас я так счастлив, что почти не верю, будто неупокоенная душа.

Той ночью они заснули вместе — получилось это легко и без лишних мыслей. Только вот Ян, разглядывая в сумраке бледноватое лицо своего возлюбленного, такое умиротворённое и расслабленное, подумал о том, что, кажется, знал, каким будет их последнее задание. Самое невыносимое и тяжкое.

Он ведь должен будет помочь Томашу обрести покой, так? Что ещё более ироничное могла придумать для них судьба!

***

Следующий день принёс им новое задание. Ян помнил, что теперь их ожидал загадочный Петршин — высокий холм, видный отовсюду в Праге. И правда, книга выдала им такой абзац:

«На холме Петршина вы должны помочь главенствующей ведьме: её дочь полюбила колдуна, а это строго запрещено и такие отношения будут прокляты. Но, прежде чем идти на холм (а лучше туда идти после полуночи), узнайте, как вам скрыть свою человеческую сущность — ведьмы и колдуны ненавидят, когда люди заходят на их территорию в неположенное время, и могут даже убить. Они это оправдывают местью за всех тех предков, которых жестоко казнили люди на протяжении многих веков. Так что соблюдайте осторожность»

— Ну и ну! — присвистнул от удивления Томаш, на этот раз серьёзно слушавший Яна, и даже нахмурился, когда тот закончил. Обычно он уже на середине текста мог сказать, как решить это задание. — Звучит опасно. И кстати, пока неясно, причём здесь легенды Праги… ну, кроме как самого места.

— А что с ним? — Ян попытался встряхнуть закрома памяти, чтобы впечатлить Томаша, и тут же добавил: — Там совершались языческие обряды?

— Верно! — улыбнулся тот. — Ещё с древних времён тянется эта легенда, будто холм Петршин наводнён всякой нечистью, а ещё там, да, любили проводить свои жертвоприношения язычники. Потом туда перебрались ведьмы и колдуны, насколько я знаю, чтобы скрыться от людей в густых лесах и отбиваться от них, если те только посмеют ступить на их земли. Очень удобное расположение: высокий холм с дремучим лесом! Это сейчас там ухоженные тропинки, скамьи, музеи, Петршинская башня и кафе, а раньше всякий старался обходить этот холм стороной… Впрочем, кто знает, что будет ночью, — Томаш усмехнулся вновь, уже приободрённый и готовый исследовать очередную загадку родного города. Ян мог только восхититься его смелостью — как быстро страх перед злобными колдуньями утонул в его сердце.

Тут он вернулся к тексту и перечитал его. Задумчиво хмыкнул.

— Нам нужно скрыть свою человеческую сущность. Но как? Где нам это узнать?

Томаш покачал головой и в размышлениях заходил по комнате, скрестив руки на груди. И почти одновременно их поразила гениальная, но простая, как и всё гениальное, мысль! А ведь надо было всего лишь припомнить то, с чего они начали своё путешествие…

— Мария! — воскликнули вдвоём и тут же улыбнулись друг другу. Ян затараторил:

— Она ведьма, значит сможет нам помочь скрыть свою сущность! Надеюсь, это не будет считаться каким-то нарушением со стороны… Судьбы, — не сразу смог описать того, кто им выдавал задания. Сложно верить в это нечто, общающееся с ними посредством сухого текста. Но уж как было. Томаш радостно закивал и принялся собираться. Ян удивился: к чему же спешка? Возлюбленный ответил очень просто и, кажется, даже не задумавшись, с сияющей детской улыбкой на лице:

— Что зря терять время? Сегодня узнаем у Марии все секреты шпионажа среди ведьм, а уже завтра разделаемся с заданием и будем свободны! Кстати, надо бы обязательно взять зеркальце и ожерелье, которые мы получили с прошлых заданий, вдруг они хоть где-то пригодятся или, может, Мария нам что-нибудь подскажет… — он говорил что-то ещё, бегал по комнате, собирал рюкзак и при этом одновременно натягивал на себя кофту. А Ян замер на мгновение, поражённый, скорее, своим собственным сердцем, чем настоящими впечатлениями.

«Наверное, Ян, всё правильно: он поскорее хочет закончить все задания и уйти на покой. Нельзя обвинять его в этом желании, даже если вы полюбили друг друга. Ты сам знал, на что идёшь, знал, что вы не будете вместе вечно». И всё-таки некой наивной, детской частью себя хотелось, чтобы «вечно» было их собственностью. Но Ян вовремя себя отрезвил. Глупо убиваться по тому, что ты уже давно принял внутри себя! И всё-таки, и всё-таки, и всё-таки…

Вряд ли Томаш сказал это из эгоистического желания, скорее даже наоборот — в первую очередь он заботился о Яне, ведь тот, между прочим, возвращал свою жизнь (а уже и сам позабыл! Так глупо это стёрлось на фоне их любви!) Но всё равно на протяжении всей их прогулки до района Петршин Ян не мог беспечно поддерживать беседу Томаша и улыбался ему вымученно, натужно, что возлюбленный, вероятно, заметил, однако списал на нечто другое. Конечно, потом Ян встряхнётся и всё осознает, но почему же… почему давно осознанная правда так сильно била по сердцу? Почему противилась разумному и мечтала о недостижимом?

Компьютерный зал, по-прежнему чистенький и уютный, скрывался за таинственным полумраком, который рассеивал белый цвет мониторов. Пахло пластиком, колой и картоном. Лестница вывела их к «офису» ведьмы. Дверь опять открылась сама, только теперь Мария не сидела за столом, забросанным всякими амулетами и колдовскими штучками. Здесь вообще было пусто, и Ян бы решил, что сегодня Мария не принимала клиентов, но свет горел ярко и бодро, приглашая путников зайти и узнать свою судьбу…

«Подождём», — перекинулись они понимающими взглядами и уселись на стулья. Но не успели и выдохнуть, как соседняя дверка распахнулась и на пороге показалась очень довольная и вся в шоколадных крошках Квета, златовласая дочка Марии. Поверх простого платьица на ней был надет маленький фартук, заляпанный пятнами разных цветов и размеров. Как только она увидела их с Томашем, то завизжала от восторга и быстро к ним подбежала:

— Это вы! Я вас запомнила! — радостно воскликнула она и запрыгала на месте. — Ян и Томаш! Вы всё ещё дружите?

Простой вопрос почему-то ввёл Томаша в замешательство: он покраснел и замялся. «Конечно, дружим! Да ещё так плотно, что не отрывались друг от друга весь вечер…» — думал Ян с усмешкой перед святой невинностью Кветиного вопроса. Но ответил, конечно, по-другому:

— Да. Мы ведь ещё не выполнили свои задания. А как твои дела? Где твоя матушка?

Девочка заулыбалась, польщённая его вниманием.

— Мы с матушкой готовим ягодный пирог! Я там кое-что испортила, и она теперь исправляет… — с невинным детским очарованием Квета поковыряла пол носком туфли, но затем вдруг опомнилась и снова посмотрела на них: — Хотите, я вам погадаю, пока мама не придёт?

Ну и как ей откажешь? Девочка подбежала к столу, стянула оттуда хрустальный шар, которым играла в прошлый раз, и уселась прямо на пол. Ян потянул Томаша за рукав, и они сели перед ней. Квета встряхнула шар, а затем положила его перед ними.

— Я уже умею немного, хотя мама говорит, что мне пока рано, — пояснила она, любуясь переливчатым сиянием шара, когда она до него дотронулась. — Правила простые: положите ладони сверху на шар, можете сразу оба, и появится картинка. А я по картинке расскажу вам, как её толковать.

Ян был уверен, что девочка заколдовала шар на то, чтобы он показал им хорошее, но не мог обидеть юную ведьмочку, да и забавно ведь. Они с Томашем дотронулись до шара с двух сторон. Девочка пробурчала какие-то невнятные заклинания, стиснув ладони и закрыв глаза. Шар сверкал всеми цветами радуги, пока те не собрались в целую картинку.

Поле. Безбрежное зелёное поле, такое прекрасное и идиллическое, как на пасторальных картинах. Охапки цветов, пологие холмы, лишь набросок какого-то здания вдалеке и упоительно голубое небо — того самого ностальгического оттенка счастья и лета. Ян даже разобрал порхающих в воздухе бабочек — для пущего эффекта. Красиво, ничего не скажешь. Вот бы сейчас, среди этой прогорклой, усталой зимы, оказаться где-нибудь там, вдыхать терпкий аромат цветов да лежать в густой траве!

— Что ж, всё понятно, — Квета долго разглядывала картинку, но скорее пристально и изучающе, чем с вожделением, как Ян. Руки они давно убрали с шара, и прекрасный луг постепенно таял в блеклых красках, оставаясь лишь послевкусием.

— И что это значит? — и так было ясно, что нечто хорошее, но Ян всё же спросил. Удивительно, как отличались их походы в эту конторку: первый раз Ян не мог вымолвить ни слова, теперь же его болезнью заразился вечно общительный Томаш — вон, сидел, как неприкаянный, и мыслями будто витал в другой вселенной. Но Ян его понимал: вся эта история с сестрой не прошла бесследно. Трудно за жалкие недели уболтать взлетевший кверху болезненный осадок… Томашу понадобилась сотня лет, чтобы всё принять. Забавно и горько, что один жуткий вечер опрокинул все старания…

— Эта картинка — признак очень хорошего будущего, — серьёзно ответила Квета и взглянула на них поверх сияющего теперь обычным белым светом шара. — Трудности пройдут, история завершится чудесно. Всё, чего бы вы ни хотели, сбудется.

«Ну да, ведь похоже на правду, — иронически думал про себя Ян. — Томаш хочет покоя — он его отыщет. Я хочу уничтожить своё сердце — и тоже, вероятно, добьюсь в этом успеха». Но, конечно, он только бодрился. Усмешкой он безуспешно пытался залатать дыру в сердце. А заплатки всё отваливались и отваливались…

— И может быть, когда-то вы даже окажетесь на этом лугу... — таинственным шёпотом добавила вдруг девочка и одним взмахом погасила шар. Выглядела она весьма собой довольная, и Ян даже пристыдил себя, что они не взяли какого-нибудь сладкого гостинца ей в подарок.

— Спасибо, Квета. Ты очень талантливая и наверняка станешь хорошей ведьмочкой! — вместо него голос неожиданно подал Томаш и нежно, по-доброму улыбнулся девочке. Пожалуй, такой взгляд даже лучше подарка (хотя Ян бы поспорил). Квета зарделась от похвалы и заставила шар вспыхивать сотнями маленьких фейерверков. Ей было приятно услышать такие слова от «взрослых».