Глава 5. Ночь огней (1/2)
Надежда сродни огню: как огонь может перерасти в пожар, так надежда может разгореться в фанатичную веру.
Из наставлений гераниса Сотейлеру I
Приспринг, Олдленс. 13-е Власти Аилэ, второго месяца лета.
Перед маленьким окошком то и дело пролетали листья. Настоящие листья: зелёные, гладкие… до боли неуместные. Всем известно, что в Приспринге листьям взяться неоткуда. Деревья просто не помещались на узких улочках, не приживались среди грязи, между холодных каменных домишек — столица, помимо прочего, была бедна и на растительность. Потому-то Эми и заставила весь дом своими цветами, а когда не осталось места — принялась расшивать ими скатерти и платки. Потому-то и приходили к ней соседи, готовые потратить пару серебряников, только чтобы добавить камню жизни…
Роака потрёпанные листочки угнетали необычайно. Быть может, те из густых восточных лесов у Фраундтауна. Быть может — из его родного Гридена… Вероятнее, конечно, они всего-то из сада лорда Кинна, но Роак понятия не имел, откуда дул теперь ветер, поэтому имел право обмануться.
Ставни захлопнулись, и он обречённо вздохнул.
— Хватит уж. Расстраивайтесь только, — мягко попытался оправдаться, подойдя, человек со шрамом.
Том. Том его звали. Пора уже, в самом-то деле, запомнить. Тем более, что Том этот, высокий, жилистый, со спутанными каштановыми волосами и неровно растущей щетиной, с невыносимо светлыми глазами и совсем непримечательными чертами, был однако весьма приметен этим своим… шрамом? Нет-нет, не просто шрамом. Это Роаку тогда, при первой встрече показалось: он посчитал грубым слишком присматриваться к изъяну и не смог различить на лбу криво начертанное «вор».
Да и если б разглядел — не поверил бы. Какой из Тома вор? Пусть имя его позабылось, но его самого Роак видел и до коронации — очень вежливый, честный юноша, подмастерье кузнеца с юга города… Кажется, единственный подмастерье. Вторым был тот мальчишка, за которого хотела пойти Эми… Как его… Владек? Вадек?.. Или тот был каменщиком и просто жил по соседству от того кузнеца?..
Не важно. Главное, Том и Эми были знакомы. Том приходил в дом Роака проведать её, проведать Эми — они дружили… кажется.
С Эми многие дружили — немудрено запутаться.
Но как же жаль, что Том закрыл ставни.
Без воющего на улице ветра стало слишком громко, слишком заметно, что в доме расположились чужаки. Они сидели на новых стульях, шептались, пусть их шёпот больше походил на карканье, иногда давились смешками… И спорили, спорили, спорили. Здесь, наверху, благо, только втроём, но и этого казалось слишком много для человека, который предпочёл бы вечность провести в тишине.
Блондина с резкими чертами звали Яном. Это не редкое имя, такое же, как Том — Роаку его запомнить оказалось отнюдь не сложно. А другого, светло-рыжего, звали… Как-то на «ка». Король. Но это, конечно, было не столь важно. Когда не выл ветер, Роака гораздо больше интересовал оставленный на столе фарфоровый чайничек. Хрупкий, не раз склеенный. Как бы его не задели очередные гости со своими размашистыми жестами. Как бы не задели…
— Прошу прощения… Я, кажется, снова позабыл, что вы здесь?.. — со вздохом выдал Роак, без интереса наблюдая, как светловолосый Ян что-то объясняет на пальцах самозваному королю. Тот на объяснения только хмурился и выпячивал губы. Будто и не пытался услышать, просто упрямо стоял на своём.
Том улыбнулся бледной, уже чуть усталой улыбкой:
— Мы тут давно, господин Тадор, а вы всё спрашивайте… Думаем. Вроде как, представители. Я, вот, от центральных районов. Прат, Шор и Рей внизу — от бедных и округи, что за рекой. Ну и Их Величество Клейн, само собой. К вам вариры уже вряд ли сунутся, сами сказали…
Вот как, на «ка» — это «Клейн». Надо бы тоже запомнить… Его Величество Клейн, крепкий парень, на вид даже младше Меринаса, кажется, утверждал, будто он второй бастард почившего Файсула. Может и правда так — слухи ходили разные. Но Роак Файсула помнил ещё по давним приёмам, что когда-то устраивал в Гридене. Высокий и плечистый, с морковно-рыжими волосами, волевым подбородком и добрыми светлыми глазами — красивый. Клейн его напоминал только лишь массивной фигурой, подбородком да немного цветом волос… Хотя и Меринас, говорят, на отца похож не сильно.
— Надо начинать уже! Наступать! Атаковать! Сейчас, пока их мало! — Клейн ударил по столу. Крышка на чайничке подскочила и Роак охнул, обратив на себя взор Его Величества. Уставший и воспалённый взор, подведённый снизу пятнами бессонницы. — Ну-ка, повтори для него, винодел. Что сказали вариры, которые купили бочки?
Роак несколько раз моргнул:
— Я… Я не думал, что они купили. Думал, забрали… Я очень рассеян, прошу прощения…
Купили! Ой ли? Спросили разрешение лишь для виду и оставили деньги с запиской, которые потом даже не Роак нашёл, а эти… бунтовщики. Несчастный клочок и сейчас был в его руках — отложить просто не получалось. Мятая, жёлтая, самая дешёвая бумага, где коротко значилось «yi arves fe Glammel». Ян сказал, Гламмел — какой-то большой праздник, а «yi arves» — это по-равентенски «за вино».
За вино… Это просто замечательно, что за него заплатили, просто замечательно… А кто заплатит за Эми? За милую легкомысленную Эми, ушедшую прочь в неблагодарную толпу?..
— Э, — Ян махнул рукой. — От старика толку мало. Не слушайте его, помешался совсем… А подождать, хочешь не хочешь, надо, чтоб потом без сюрпризов. Это так, на всякий. Для перестраховки. Хотя с чего кому-то из Равентена вообще сюда переться, а? Вряд ли сам геранис вдруг впервой за триста с лишком лет решит мечом помахать…
— Смеёшься?
— Как можно?
Они уставились друг на друга. Потом расхохотались и с громким хлопком пожали руки. Чайник опять зазвенел, а Роак — вздохнул. Очень странно, когда люди, готовясь умирать и убивать других, веселятся и шутят. Очень странно. Странно смотреть, как расправляются морщины на лицах, тёмных от загара, как разбегаются от света глаз тени… Но так бастард и вправду походил на отца немного больше.
— В общем, ваше дело. Я предложил… Вы будете виноваты в их смерти, — сказал Ян, всё с той же улыбкой. Зато улыбка тотчас покинула молодое и грубое лицо человека на «ка». Глаза потемнели и будто бы ещё глубже запали в глазницы. Сухие губы, треснув, кровоточили.
— На этой площади моя мать погибла. Мои сёстры хилеют с голоду… И у многих так! Это ты из Дегрова, тебя — не касается!.. Если просто сидеть…
— Ваше. Дело, — с издевательской покорностью повторил Ян.
Человек на «ка» остановил яростный взгляд на горящем очаге. Роака огонь тоже успокаивал. Именно на огонь смотреть и надо — это правильно цепляться за свет, когда Тьма кругом.
Его Величество насилу оторвался от созерцания пламени.
— Спрошу, — наконец выплюнул он. Встал. Спустился вниз, перепрыгивая через несколько ступеней. Когда-нибудь бедную лестницу добьют окончательно.
Ян хмыкнул и вальяжно откинулся на спинку стула. Пригладил сальные желтоватые волосы, недовольно воззрился на молчащего Тома:
— Чего пялишь?
— Притопал с юга и думаешь, тут никто тебе не ровня? Скотина ты, Ян.
— А, любуешься? — тот встал со стула и сделал шаг. Половица опасно скрипнула, заставив его замереть. — Я ж не отговариваю — больно надо! Зверей не жалко! Хоть всех перебейте! Просто позже, с подмогой. Ты же не хочешь подохнуть ни за что? От спешки?
— Ради победы…
— Тьма! Да не сдалась победа трупу!
— Мёртвому уже нет разницы, когда… умирать, — прошептал Роак, продолжая мять в руках злосчастный листок. — И Тьме… — он вздрогнул, — нет разницы. О, никакой разницы…
Он и впрямь ощущал себя мёртвым. Ни чувств, ни связных мыслей… ни даже самого желания связно мыслить: всё ушло, сбежало куда-то на дворцовую площадь — бродить среди давно уже сожжённых тел. Это было слишком ужасно и странно, чтобы забыть. Слишком… лично. Роак до недавнего времени никогда не видел насильственных смертей: мелкие лорды в их фамильных замках почти всегда гибнут от болезни или старости. В былые времена Роак восхищался, слыша, скольких мятежников одолел Архальд Разящий или потопил пиратских судёнышек Бор Гариет. Помнится, даже шутил о замене их орденов на ожерелья из зубов и пальцев побеждённых врагов. Глупые, какие же глупые шутки.
Ян наблюдал за движением его костистых пальцев почти с омерзением:
— Ты что, старик, Тьмы боишься?
— Не лезь к нему, — предупредил Том.
— Так я что, дурного хочу? — Ян сел рядом на койку и по-свойски похлопал Роака по спине, вынуждая лишь ещё больше ссутулился. — Вот гляжу я на тебя, да вижу, что набожен… Молишься ли ты древним лживым сукам, старик?
— Ян… — Том предостерегающе положил ему на плечо ладонь, тут же сброшенную.
— Молюсь… — бесцветно отозвался Роак.
Когда-то он обращал к Праматерям всю свою суть, сейчас слова молитв слетали с губ сами по себе. Без нужды. Без смысла. Без Эми жить не для кого.
— И при этом Тьмы боишься?
— Да…
Ян усмехнулся. Цокнул.
— Неувязка, а. Ты как смерть-то представляешь? Что станется с человеком, когда умрёт?.. Тело сожгут или прикопают в склепе, коль деньги водятся. Ну а душа? Куда душу, а?..
— О, совершенно никуда. Тьма алчет. Поймает, станет мучить, но Матушки не позволят детям страдать… Матушки милосердны, Матушки даруют вечный покой — избавят.
— Так банши<span class="footnote" id="fn_14167418_0"></span> сказали, ага. Да вот на кой Тьме наши усохшие душонки? Она сама собою до краёв полна… Что скажешь, старик?
— Я не понимаю, быть может, вас? Может, стоит завершить нашу…
— Мне мастер вот что сказал. Лживые божественные суки души эти делят и сами сжирают. Думаешь, почему не отвечают? Почему колокола эти велели сделать, но не помогли ни раза? — Ян остановился, ожидая ответа, но Роак продолжал мять бумагу. — Это ж им как колокольчики, которыми вас, богатеев, к столу зовут. «Голод, старухи, скоро люди будут дохнуть, лёгкий завтрак намечается, не пропустите! Война — сытно же отобедаете! А от ужина — не надорвётесь? Приходите все сразу, короля коронуем! Палачу топор выдаём!»
Роак поднял на него сухие глаза:
— Зачем тогда… зачем тогда создавать нас… было?
— А, известно зачем. Мы кролей зачем разводим? Свиней зачем, а? Чтоб сожрать…
Это было… довольно практичное предположение. Почему бы и нет? Раз даже и так — пусть едят. Для Роака не имело значения, зачем Праматери создали то или иное: уж не им с их ограниченным смертным умом дано понять замысел богинь. Роаку был важен сам факт творения. За него он был благодарен, за него испытывал признательность, за него возносил похвальбы… Раньше.
— Прекрати! И так старику тошно, а ты со своими южными байками! — снова подал голос Том.
— Юг тебе покоя не даёт. Живём мы там лучше, по-твоему? — Ян коротко хохотнул, словно гавкнул. — У меня были мать с отцом да брат. А у брата — жена, сын, две дочки, тесть, тёща, золовка с детьми и миртис знает ещё сколько родного народу. И никого нет! Никого, слышишь? Племяш с дедом своим по мамке — и всё! Пришёл скалозуб и полселенья пожрал. Ещё мор. Тот самый зелёный мор, Том. Вылечили… не всех. И герой-сынок местного лорда топил в реке детей и резал ссыльных-рудокопов. Стариков таких вот. Я не видел смерть? Я — не видел?.. Где твои банши, Тадор? Где?! Всласть нажрались?!
Роак вздрогнул от резкого возгласа. Вернувшийся человек на «ка» стукнул по столу, привлекая внимание. Фарфоровый чайник, подскочив, ударился о каменную стену и распался по старой трещине. Это было слишком неотвратимо и незначительно, чтобы расстраиваться — Роак просто закрыл глаза. Тихие голоса бунтовщиков внизу, приглушённая стенами музыка ветра — звуки, ничего не значащие, далёкие, теперь доносились будто со дна колодца.
Его Величество раздражённо сопел, Ян хлюпал носом.
— Поди вниз, Ян. Объясняй, с чего ждать. Им интересно — страсть как, — пробасил голос человека на «ка».
Нет. Нет-нет, не то. Роак ни за что не поверит в его королевскую кровь, пока своими глазами не увидит сверкающую на грязной голове Ильмору Камею.
— Им? — Кровать скрипнула, освободившись от тяжести одного из сидящих: Ян встал и осторожно прошёл по старым доскам. Роак слышал, как вновь взвыла та, гнилая, как выругались. — Им-то докажешь, Ваше Величество. Зря время потрачу, а.
Теперь снова скрипела лестница. Тяжёлые неторопливые шаги человека на «ка», торопливые, сдобренные сдавленными ругательствами — Яна. Вниз, на первый этаж. Переговоры замолкают, уступая место хриплому хитрому голосу светловолосого оружейника из Деугроу…
Рядом прокашлялись. Но разве… разве не все они спустились? Надо же… Со стороны Тома долго не доносилось ни единого звука, он даже дышал едва-едва, как могут только затянутые в слишком тугой корсет знатные дамы или лучшие карманники. Можно и забыть ненароком о нём, когда молчит:
— Плохо, господин Тадор? Воды?.. Послушаешь, так Кровавый Король был мудр, раз в колокол не звонил…
Роак с усилием разлепил веки, посмотрел на грязное небритое лицо. Попавшееся на глаза «вор» с рваными краями заставило перевести взгляд на закрытые ставни. Из этого окна, если чуть свеситься через подоконник и сдвинуться вправо, как часто делала Эми, отчётливо будет видно золотой отблеск на боку жуткого колокола и небольшой кусочек площади…
— Не звонил… Но так ещё хуже… Еда тогда зря пропадала… Если он… если не звонил… не ели…
Куда им, людям, размышлять о божественных мотивах? Может быть, и вправду их души — лишь пища для богинь. Значит, так надо. Зачем им, людям, душа? Что с нею, после жизни, делать? Окончательная смерть — это освобождение. Тот самый вечный покой, которого смиренно просят колдомцы. Что плохого в покое?..
Том уже отыскал где-то воду. Налил в осиротевшую, последнюю из сервиза, чашку.
Как здесь стало грязно, и убраться толком некому…
— На-те, господин Тадор, попейте. Забудьте, что несёт. Не слушайте. Верьте, во что сами верите. Верите в богинь? Молитесь им, коли так спокойнее. Верите, что дочь жива? Значит, жива.
Роак эту несчастную чашку взял, залил в горло горьковатой воды. Но вот поверить вообще во что бы то ни было — просто не мог. Что Том знает о вере? Как он может быть таким наивным, со своим клеймом на лбу? Таким… почтительным?.. Ведь правду же говорил Демет, если в ту ночь не привиделся в бреду. Чистейшую правду — только своим глазам нужно верить, только своим глазам и себе самому.
Во что верить Роаку? В слабое тело, в помутившийся рассудок? Верить в себя — бесполезного, неспособного никого спасти? Верить в себя, которого раздавит толпа, которого равентенцы отбросят, как никчёмную куклу, оставив на пороге лишь мешок с монетами?
За вино… И куда опять подевалась эта мерзкая бумага?
Внизу, в лавке, раздавались приглушённые голоса. Голоса уже почти знакомые, но неизвестно кому принадлежащие. Представителей от бедных районов, вероятно.
«Драться не хочешь, дык не мешай».
«Серомордые надругались над венцом, подсадили чужака на трон, а нам — терпеть?!»
«Это ж за свободу, брат. За истинного короля… За благое дело!»
«Ждать? Ждать хочешь? Да мы под Тёмными все с голоду помрём!»
Роак отхлебнул ещё немного воды. Вновь рассеяно глянул на закрытые ставни.
Любопытно, хорошо ли спится королю, чьи окна выходят аккурат на окроплённую кровью площадь?..
«Да они-то тут причём, дурачьё? Вы их трупы жрать собираетесь? Нет? Тогда еды больше не станет. Сдохнуть от мечей хотите — сдохните! Просто. Чуть-чуть. Подождать. Разве ж я подведу? Разве не за то же воюю? Будет вам король! Ждите! Разве так сложно? Сложно, а?»
«И что будет, Ян?»
«Армия придёт. Настоящая, обученная армия».
«Равентенская, аль лирнская? Обученная коли?..»
«Наша».
«Наша — здесь. Сами своё заберём, надеяться не на кого!»
Они прокричали «славу», забыв о прохожих и караульных. Прокричали громко и воодушевлённо. У Роака аж стрельнуло в ухе. Ян прямо-таки взлетел к ним в комнату с нижнего этажа. Опять грохнулся на один из стульев: новых, купленных на равентенские монеты. Их ещё много оставалось, но куда бунтовщики дели остальное — Роака не волновало. Хотя, наверное, это были его деньги. Совершенно точно его. Те самые, за вино на Гламмел.
— Не убедил? — скверно скрывая насмешку, поинтересовался Том.
Ян сплюнул на его, Роака, пол. Какая мерзость.
— Тебя теперь кличут, Том.
— Да?
— Не веришь?..
Том пожал плечами. Обернулся к Роаку, улыбнулся, извиняясь. Да вот к чему ему эти улыбки — блеклые, вымученные, не несущие радости и едва ли хранящие надежду?
Том ушёл. Немного жаль даже, лучше бы ушёл этот невоспитанный южанин: с ним к уютному безразличию Роака примешивались раздражение и тревога.
Ян однако уходить не собирался. Наоборот: подошёл ближе, выстучал что-то по столешнице нервно. Зыркнул на грязно-белые осколки фарфорового чайничка на полу, задвинул носком сапога под стол. Вздохнул.
— Старик. Дочь увидеть хочешь?
Вопрос прозвучал неожиданно, пусть и вкрадчиво.
— Я… Я… Том сказал, что только слышал о похожей девочке во дворце. Эми там нет. Наверняка ведь нет?..
— Я это Тому сказал, я. Девка во дворце. Клянусь памятью брата.
— Может, не она?..
— Белобрысая, лупоглазая, серое платье, красный пояс… или шарф — тьма разберёт. Она, девка эта, прислуживает королю… сейчашнему.
— Она бы не стала… Я не уверен, что она… Не верю… И платье не серое. Белое, не серое было…
— Нужна тебе она, или как?.. А?!
— Конечно… Конечно, я хочу её увидеть. Нужна, как же иначе?.. Если и правда моя милая Эми…
— Соплей мне не надо. Бумагу дай.
Роак закивал и нагнулся к сундуку, наполовину скрытому кроватью. Закололо от резкого движения под рёбрами. Ян понял сам, неспешно приблизился. Выдвинул сундук, откинул крышку, развернул лист. Открыл зубами чернила, пачкая тёмным губы, поставил пузырёк на стол. Уселся обратно с бумагой и начал писать, невероятно быстро для человека его ума и происхождения.
— Не продал печатку родовую? С голодухи?
— Пе… Печатку? Перстень с гербом, вы подразумеваете?
— Печатку-печатку.
— Нет… Печатку? Как можно! Я не лорд теперь, разве мог я, простите, взять с собой то, чем права более не имею…
Ян продолжал внимательно смотреть. Кустистые брови многозначительно дёрнулись. Доставай, мол, чего ждёшь?
— А если вы…
— Старик, — предупреждающе начал.
Роак прикрыл глаза, вздохнул. Снова закивал, зашарил рукой за кроватью в поисках заветной ниши в стене. Подошёл ближе.
— Ставь.
Роак аккуратно потянул на себя тонкую бумагу. Торопливо пробежался по написанному. Ещё раз. Ещё. Ещё и ещё, не веря тому, что эти ровные строки выведены рукой оружейника. «Я, Роакест Треви Тадор от гриденского рода Тадоров, сей грамотой заверяю Его Величество, что незаконнорождённый Яннис Роакест Тадор, признан мною сыном и избран наследником».
— Что вы… вы…
Язык от недоумения еле ворочался. Ян скривился.
— Удивлён, что писать умею, твоё благородие?
— Откуда знаете, что писать?.. Зачем вам, зачем это нужно? У меня давно уже ничего нет… Мой брат просил у лорда… у его светлости лорда Даллара за наследство. И я отречён… мне ничего не осталось. Я бы отдал…
— Да знаю я, знаю. Сдалось мне добро твоих мертвецов! Только имя. Твоё имя — и всё. Это поможет, старик.
— Но зачем вам?.. Его Величество Крен… Клейн. Вы его советник, он пожалует и так…
Пожалует. Конечно, пожалует, но только если победит, на что хамоватый Ян не надеялся.
Роак замотал головой. Тоскливо вздохнул, снял тяжёлый перстень, пытаясь понять мотивы Яна. Для чего ему грамота? Боится кары за бунт? Но имя мелкого рода его не спасёт, не сможет спасти никак. Никак… Ян скрёб неровным ногтем по столу и молчал, не торопил даже. И Роак снова надел на палец перстень и окунул в дым свечи спешно, боясь передумать. Разъедало глаза, всё перед ними плыло, сливались цвета. Роак положил локоть на стол, чтобы не смазать печать неосторожным движением. Пальцы тоже дрожали, а губы судорожно, против воли кривились. Ян дёрнул листок на себя, ещё раз пробежал взглядом по строчкам. Роак уставился в зазор между ставнями.
Где его ветер? Ему нужен ветер, нужны монотонные завывания и нездешняя свежесть листвы — его хрупкое спокойствие. Видит ли и Эми сейчас это? Едва ли. Прислуга живёт на нижних этажах, а там оконца маленькие. Только в покоях короля широкие, высокие. Но от мысли, что Эми может проводить там столь поздние часы, противно.
— Пожалуйста, откройте ставни… Воск… дышать нечем… не люблю этот запах.
— Плохая идея. Сегодня ветер не листочки твои проклятые нести будет. Их Величество не изволили ждать. И оборванцы… хех… не изволили. Ночью — на штурм.
***Ветер дул всё-таки не с севера или юга, с востока. Крепкий ветер, влажный. Роак влажности очень не любил, но, как оказалось, ещё больше он не любил тишины — в доме без шумных и наглых бунтовщиков остались лишь пыль, тоска… да тревога. Горькая, как застоявшаяся вода, дрожащая комом у горла.
Что если правда? Что, если Эми, его милая Эми и вправду во дворце? Что если всё же удастся дворец взять, вопреки упорствующему в поражении Яну?..
Они определённо могли победить. Чужаков в городе не так и много. На коронацию из Равентена никто не прибывал, а до этого вариров оставалось лишь несколько десятков — только охрана посла. Бунтовщиков больше, конечно же, разумеется больше. А что значат десятки обученных воинов против многотысячной толпы? Да, вариры расправлялись с ней на площади, слабой и беспомощной, беспечной. Но смогут ли выстоять теперь, когда она голодна и разъярена? Когда управляема?.. Нет, не смогут. Ни за что не смогут. Толпа снесёт их, и нет ни единого шанса, что хоть кто-нибудь в пылу сражения обратит внимание на старика.
Он никто, никому не нужен и не интересен… Задавят? Пусть так. Всё лучше, чем сидеть здесь и ждать. Если ему суждено умереть сегодня — на всё воля богинь, но прежде он увидит Эми, попробует защитить её, насколько сможет. Ведь толпа опасна. Толпе веры нет.
Наступать решили поздно, солнце уже зашло, а в небе громоздились тучи. Не было ни звёзд, ни луны — вся ночь обещала пройти в объятьях мрака. Но огни появились много ниже: нелепо и резко разрывали завесу черноты факелы. Они мельтешили на краю взора. Они были похожи на больных и безумных светляков, бестолково мечущихся, но тьму разогнать не способных.
Роак ощупывал стены, чтобы не упасть. Неровные камни, двери из ощетинившейся занозами древесины… Давно ли он шёл по ним в другую сторону? Давно, очень давно, кажется. Но теперь направление верное — назад, к Эми. Жизнь вернётся на круги своя, она вернётся. Иначе всё зря: и бунтовщики в его доме, и чайник, ими разбитый, и мятая бумажка с надписью «yi arves»… А зря был только Ян со своими обещаниями. И зачем, зачем Роак им поверил?
— Потэрало сэб?
«Варир», — стукнуло в подкорке. Низкий густой голос прозвучал совсем близко, будто ещё чуть-чуть — и Роак бы впечатался прямо в позолоченный панцирь. Он замер, сжавшись у стены, поднял голову; подбородок часто дёргался.
Нервы, наверное просто нервы.
— Я?..
— А, — коротко подтвердили. В полной темноте не было видно даже светящихся глаз.
— Я не… Нет. Не потерялся. Я… бегу… от пожара. Ужасно, ужасно выглядит.
Варир двинулся в сторону огней и расхохотался.
— M! Бунтта! Забавнот!
— Что… что забавного в бунте?
— Хорошт врэмал дор бунтта. Очэн хорошт. Гламмэл… Melnor! Tal zu bu ho hesh-mer! Ma? Aptal-mer vu ba vard. Envag famshasa!..<span class="footnote" id="fn_14167418_1"></span>
Шаги варира отдалились и Роак сполз по стене, захлёбываясь воздухом. Нет. Нет, нет, нет! Какой дворец! Что за блажь! Он не сможет дойти даже до площади, никто не сможет! Глупая, невообразимо глупая затея! Вариры ночью видят отнюдь не хуже, чем днём, а эти безумцы факелами слепят только самих себя. В кромешную темень, когда даже собственного носа не разглядишь — затевать бой? Глупые, какие же они глупые, и как глуп сам Роак, раз даже на одно мгновение поверил в их успех.
Он попытался встать. Пальцы снова дрожали, скользили даже по шершавому камню, мешая за что-нибудь ухватиться. Да и за что бы? Не видно, ничего же не видно — ни куда ставить руку, ни куда на самом деле идти. Роак просто сидел и глядел наверх. То ли на небо, то ли на заслоняющую его крышу. Снова один в темноте. Но полная темнота тем и хороша, что в ней тонут и причудливые тени, и собственные страхи. Если не смотреть на крапинки факельных огней справа, можно представить, будто он дома, а можно — будто уже умер, да так легко и безболезненно, что и сам не заметил. Стены врастали в небо, небо ложилось прямо на землю и не было никаких меж ними границ. Только тьма. Слишком плотная и мягкая, чтобы её страшиться.
Вдруг завеса дрогнула: что-то белым зигзагом очертило тучи и Роак сжался в ожидании оглушительного раската. Но это была не молния, скорее преждевременно разгорающийся рассвет. Пурпурный, розовый, оранжевый — и наконец маленькое близкое солнце застряло в облаках, освещая округу.
Варир, оказывается, всё это время оставался здесь, в десятке метров от Роака. Жёлтые глаза с непривычки щурились в прорезях шлема, тёмные губы шевелились, извергая проклятья — по узкой мостовой шла лавина. Серая, грязная, оборванная, она несла в своём потоке смертоносный металл и злобу. Кажется, даже равентенец впечатлился: напрягся, сосредоточенно ожидая нападения.
Роак вскочил. Запнулся о камень под ногами, упал, разодрал колени. Но пополз на них дальше, в совсем узкую щель между домами, где и ребёнок бы едва пролез. Роак смог. Втиснулся, замер в ожидании очередного страшного зрелища. Отвернуться или закрыть глаза он был не в силах — смерть всегда завораживает, и это не его вина, совсем не его.
Они нападали всем скопом, давили, пытались оттеснить к каменным домам. Но варир в своей чужеземной броне был крепче камня. Первое время вилы и непонятно откуда взявшиеся мечи, непонятно как добытые, лишь царапали позолоту, разламывались на куски, падали меж распластанных под ногами тел. Каждый удар бунтовщиков разбивался о доспех или круглый щит, каждый удар варира — нёс смерть. Больше, больше тел под ногами. Почти звериные визги и хрипы, дрожащие пальцы мертвецов, цепляющиеся за равентенские сапоги. Варир давил эти пальцы. Перешагивал через тела. Снова и снова рубил плоть, что сама находила меч и продолжала находить, упрямо и бессмысленно. Бунтовщики казались безумными оголодавшими волками, что решили сожрать скалозуба.
Они всё прибывали и прибывали, уже окровавленные и злые — те, кто сумел пережить другие бои. Они бросались яростно и почти азартно. Они умирали и топтали мёртвых, а варир молча рассекал всё новую плоть. Но большая стая всегда выгрызает победу. Кто-то вскочил ему на спину, вцепился в шею, и варир стряхнул того с себя вместе с причудливым шлемом. Роак успел лишь заметить чёрные волосы, налипшие на лоб, прежде чем череп равентенца раскололся под чьим-то чудом уцелевшим клинком. Мощная фигура рухнула на окровавленные туши бунтовщиков.
Сипели оглушённые и раненые. Те, что остались стоять на ногах, громко и надсадно хрипели, пытаясь нормально вдохнуть, их худые плечи поднимались и опадали. Но вот оружие прозвенело, выскользнув из ослабевших рук. Победили, кажется. Кажется, пора бы и выйти из своего укрытия, но Роак не хотел и не мог. Его трясло. Вновь дрожали пальцы, вновь сами собою кривились уголки губ. Страшно…
— Господин Тадор? Что вы здесь забыли?
Кто-то слегка коснулся, оставив багровый след на одежде. Том. Том… Его не было здесь только что, абсолютно точно не было — он бы увидел. Но теперь вот же — свет загораживает.
— Вы должны были быть дома… — Том с непонятным выражением осмотрел закуток Роака и вздохнул. — Вылазьте, натечёт ещё всякого дерьма.
Роак послушался, выполз всё так же, на коленках. Том поставил его на ноги. Закружилась голова, замутило от резкого приторного запаха.
— Да-да, должен был, должен был… Старый дурак…
К своему стыду, он едва сдержал рвотный позыв.
— Чего это вы? Вы же уже видели. Тогда, на коронации.
Огромная толпа против единственного воина. Не гераниса — сильнейшего из сильнейших, не одного из «февир эдлес» — обученной лично им воинской элиты Равентена. Против варира. Варира — воина пехоты, которую обычно составляют простые призывники. Он стоял в крови и ошмётках, позолота стесалась, а чёрный раго за ней будто заржавел под красным слоем. Его бы всё равно убили, пусть даже немного позже. Он дышал тяжело, он устал и даже получил глубокую царапину в узкое незащищённое место меж наплечником и наручем. Его бы всё равно убили… И тем не менее, скольких он забрал с собой? На беглый взгляд — ни меньше двух десятков. Двадцать олдитов за одного равентенца… О, Праматери! Да не начнёт геранис настоящую войну!
— Видел, но не близко… Это было не близко… — Роак опёрся спиной на знакомую стену. Недоумённо уставился на замаранную ладонь. — Это же не?..
Том неопределённо промычал. Весь он был бурый на свету, весь: с сапог и до волос, обыкновенно каштановых. Даже мерзкое клеймо покрылось коркой.
— На-те.
Роак поспешно принял из его рук круглую липкую флягу, отпил. Часть воды тут же потекла изо рта наружу — слишком уж была приторной, сладкой до тошноты.
— Что… что это за гадость?
Том не отвечал, стоял истуканом, глядя мимо его лица. Роак опасливо коснулся пальцем плохонькой брони, и только тогда Том снова поймал чужой взгляд и тускло улыбнулся. К чему вот только опять?
— Теперь вас никто не тронет, господин Тадор, пока вы не тронете его.
Он забрал флягу и бережно подвесил назад к поясу. Кажется, там была «тенька». Роак читал когда-то в сборнике сказок, что с её помощью путешествуют по Олдленсу затворники-визиды.
— Вы хотите сказать, это визидское зелье? Но откуда, откуда у вас…
Болезненно сжавшийся желудок не дал Роаку закончить, и Том тактично отвернулся к гаснущему в небе недосолнцу. Стремительно темнело, свет и тень размывались, оставляя всё в холодном предрассветном полумраке. Скоро должно было появиться солнце настоящее. Но неужели, неужели битва длилась так долго? Вероятно, очень долго…
— Давайте уйдём отсюда… Здесь немного… немного… — Роак помотал головой.
— Понимаю.
Том привычно замолк. В голове стучало, давя на перепонки. Тук. Тук. Тук. Это было больно, да и ветер, царапающий свежие ссадины, спокойствия не прибавлял.
Слишком тихо. Слишком тихо за всеми этими криками и стонами.
Тук. Тук. Тук. Застучало и по мостовой: к месту боя приближались смазанные силуэты, громоздкие, массивные тени с неровными краями — транспорт для мёртвых.
Первым с одной из телег соскочил какой-то мальчик.
— Тому Фрасу! Сообщение Тому Фрасу от его-шства!.. — орал он.
Осмотрелся торопливо, прошёл мимо, чуть ли не задевая их острым локтем. Том кивнул на того головой всё с той же усталой улыбкой. Видите, мол? Магия…
— Вы что… тоже пили? Он вас не видит? — шёпотом спросил Роак. Смотрел он исключительно на ближнюю крышу, будто это перебивало фантомный смрад.
— И не слышит. Не шепчите.
Когда растерянный и бледный от увиденного мальчик уже поплёлся назад, Том дёрнул его за рукав.
— Ухтыжтьма!.. Ой… — Мальчик отпрянул было, испуганно моргнув. Но удивительно быстро для ребёнка собрался и отрапортовал с серьёзным лицом: — Город наш, вариров нету… Мост они подняли и вороты закрыли… дворцовые. Защищают ихнего короля.
— Ворота. Их, — непонятно для чего поправил Роак. Гонец, разумеется, не услышал.
— А где наш король?
— На Западном, с Яном.
Мальчик продолжал стоять по струнке и нет-нет да робко коситься на тела, угадывающиеся в слабом свете. Близкая смерть всегда завораживает…
— Возвращайся к своим, — выдохнул Том. Мальчик серьёзно кивнул и торопливо скрылся. — Пойдёмте, господин Тадор, спешить нам теперь некуда.
Он подал руку, позволяя опереться. Содранные колени Роака вдруг снова невыносимо защипало, но не оставаться же здесь из-за этого?
Шли медленно и молча. Шума и так хватало: раненые шипели и ругались, а повстанцы переговаривались, сгружая трупы на присланные Клейном телеги. Под ногами снова хлюпало, как в день пропажи Эми, но, хвала Праматерям, темнота скрадывала цвета, позволяя думать, будто это просто слякоть. Они шли, а Роак всё пытался оглядеться. Было неспокойно. Воздух спирала грозовая тяжесть, будто что-то ещё нависало над буйными головами. Что-то не так. Что-то не так с этой быстрой победой…
— Вы не будете спрашивать… почему я… из дома…
— Из-за дочери, ясное дело, — хрипло произнёс Том.
Ещё несколько метров. Дальше по улице стычек не было и, как только стихли голоса людей у телег, навалилась тишина. Неестественная, зловещая.
— Мы победили, а вы не радуетесь, — заметил Том. Прокашлялся. Хрипло продолжил: — За такое лица не жалко.
Роак в который раз взглянул на покрытый грязью лоб с клеймом. Том, почтительный кузнец с честным взглядом, воровал явно не для себя: ради общего дела, ради своих людей. Но что он такое украл, раз сумел раздобыть крупицы магии? В столице даже зелья так просто не достанешь.
Взгляд переместился к поясу, где висела фляга.
Том заметил и снова улыбнулся горько: