Глава 2. Во Тьму (1/2)

Позовите меня во Тьму. Даруйте мне шанс на вечный покой.

«Слово к Матушкам»

Приспринг. 23-е Власти Дайнэ, второго месяца весны.

Солнце заходило долго, увязая жёлтым пузом в тёмных облаках. До чего медленный парень — за тот час, что они прозябали в проклятой таверне, спустился ниже оконной рейки лишь на полногтя. Время текло впустую, а Демет всё ещё не знал, зачем они ждут сумерек. И не хотел знать, если уж начистоту. Вон, даже лекарь говорит: пытаться понять безумную — затея трудная в исполнении и заведомо проигрышная. Надо всего-то подыгрывать, когда с головой совсем тяжко.

Да, видят богини, знать о планах матери он не хотел. Но сидеть здесь без дела не хотелось ещё больше. Раздражало.

— Так. — Он встал. Полы плаща разметались, на миг приоткрывая немногочисленным местным пьяницам резные ножны гвардейского меча. Какой-то бородач подавился элем. Пусть полюбуется, чего. Наверняка больше ничего толкового за свою жизнь и не увидит. Оно ж сразу ясно, из какого теста — дельный человек один бы не пил. — Мать, что мы делаем?

Та посмотрела с укором, сквозившим из каждой острой черты лица. Потом перевела взгляд на хромой табурет, с которого он поднялся. «Сядь», — прошелестела. Да, чего бы и не посидеть просто так? Нет уж.

Демет упёрся ладонями в столешницу.

— Ты сказала, тебе письмо прислали из столицы, нужно с кем-то потрещать о былых деньках. Ждём-то мы тогда чего?

Мать глядела в пол. Её сухие пальцы методично и бессмысленно прищипывали ткань юбки у колен и то и дело поправляли лямку извечной холщовой сумки. Самбия Синарик была осторожна до мнительности, а сейчас её вдобавок ещё и что-то беспокоило — Демет видел это, пускай и не знал о причинах. Ему и не нужно было. Достаточно того, что он прекрасно знал, какими обычно бывают последствия и кто их разгребает.

Сломанная в детстве нога начала уже побаливать, но Демет так и не сел, а опёрся спиной о стену и скрестил на груди руки, ожидая ответа. Мать вздохнула. Колыхнулась у лба зеленоватая, похожая на старое золото, прядка.

— Ничего такого, милый. Нам, дурам старым, лучше гулять по холодку, — сказала она с ироничной улыбкой и печалью в синих глазах. Но Демет с детства чувствовал ложь.

— Чего боишься? Что, опять по пути уши возле баб развесила и испугалась? Ну, что они там брешут? Новый король — размазня, равентенцы — палачи, людей режут за уродливые рожи? Они сами это видали? Только и могут — россказни слушать, трястись и ныть, падаль. Ждут, когда кто им за их нытьё пектов златых отсыплет и похлёбку сварит, бедняги.

Мать нахмурилась:

— Болван ты, милый, в отца пошёл. Смазливый, умный, а заместо языка — помело.

Отец, значит? Ах, вон оно чего. Демет самодовольно оскалился, кивнул. Неуклюже оправил плащ, накинул заплечный мешок, пошёл к выходу. Мать мигом заволновалась. Схватилась за сумку свою, вскочила торопливо, бросила на стол пару серебряных монет — плату за четыре ломтя чёрствого хлеба и дрянную похлёбку.

Она нагнала Демета, когда тот уже миновал Площадь Попрошаек. Сухая фигура сотрясалась от частых вдохов, растрепавшиеся пряди змеями клубились около лица:

— Куда ты?

— Я не дурак, мать. Из столицы бумагу тебе мог послать только мой папаша. А я — не в духе.

— Чего «не в духе»?

— Махаться со стариком. Я тебя до города довёл? Довёл. Дальше сама. Закончишь трепаться — приходи к Тадору. Я буду там. Вернёшься — мы сразу обратно в Лейкхол. Поняла?

Мать молчала, размышляя. Наконец, её оплетённая сетью вен тонкая рука выпустила из хватки его плащ. Забавно они, верно, смотрелись вместе: мать и сын. Она была сухонькой и низкой, он — высоким и широким в плечах.

Мать снова тяжело вздохнула.

— Ну хоть под ногами мешаться не будешь, — выдала наконец.

Это кто кому ещё мешается. Демет хмыкнул и, не оборачиваясь, двинулся по знакомому с детства пути.

Вязкая тишина столицы разлеталась, разбитая стуком его грузных, неторопливых шагов. Сознание поглощали едва тронутые прошедшими годами виды, в груди всё приятно и прохладно замирало от воспоминаний, и даже губы невольно шевелились, напевая старую детскую песенку, что они с другом Мерлеком когда-то вычитали в книгах старого Тадора:

— Славься страна, благородная, ладная,

Где даже в чаще не страшно поспать,

Где заря — самая-самая ранняя,

Где родила меня милая мать…

Голос был низким и, исполняющий подобную чушь да ещё и настолько фальшиво, показался бы забавным и нелепым, если бы кто-то в него вслушался. Но жители затаились, никто даже не высунулся из окна с приказом замолчать. Немногочисленные дети, выйдя за порог, косились опасливо и мигом исчезали в подворотне. Не слышно было молота кузнеца и криков зазывал, что прежде торчали на рынке до заката. И песня прервалась как-то сама собой, на недопетой ноте, затянутая непривычным даже для вечера безмолвием. Суетливая и визгливая столица, какой она запомнилась, исчезла, оставив после себя лишь каменные коробки домов.

Демет мотнул головой в попытке отогнать мрачные мысли. Нет уж, враки. Люди лгут, правду способны сказать лишь собственные глаза. Голод, бедность, морозная зима — у бездельников и нытиков вечно что-то не в порядке, но Демет-то никаких разрушений, никаких непокорных, висящих на крестах, или рек крови по дороге не заметил. Как и варваров-равентенцев, кстати.

До того постепенно сбавлявший шаг, на углу квартала ремесленников он совсем остановился. Было уже недалеко до главной площади, но Демет застыл именно здесь, перед одним кособоким домиком, и глядел на потемневшие ставни, будто бы что-то надеялся найти. Хотя кто в своём уме станет искать доброе в старых и грязных домах?

Демет тихо выругался, споткнувшись о порог, и уставился на медленно раскрывающуюся дверь. Даже не заперто. Неужели откинулся бывший лорд Роак Тадор? Сколько ему сейчас? Около шестидесяти? Самое время, так-то. Но у него же жена была… Неужели и её голод доконал? Или к родичам уехала?

Он вошёл. Из глубины дома сразу же пахнуло сыростью и затхлостью. Жилая часть была наверху, сейчас Демет находился в лавке Роака — небольшой комнатке, в воспоминаниях завешанной картами, заставленной книгами, скалящейся горлышками изящных тёмных бутылей с вином. Но книги и карты валялись в беспорядке, а бутылей не было. Точнее, их не было в том виде, в каком должно. На многочисленных полках нехотя переливались острыми краями осколки, под подошвами хрустело стекольное крошево, а содержимое растеклось по полу бурыми пятнами. Бурые пятна покрыли и пузатые горшки, цветы в которых потемнели и загнулись.

Демет положил ладонь на камин. Неприятно прильнула к коже пыль, покрывшая каменную кладку толстым слоем. Из мёртвых углей, недовольно поведя сморщенным носом, высунулась крыса, уставилась на нарушителя покоя со стервозным ожиданием, но, получив от того лишь ошалелый взгляд, зарылась обратно. Вот же пакость.

— Господин Тадор!

Демет на ответ не особо надеялся, поэтому даже немного вздрогнул, когда наверху всё же что-то громыхнуло, выдавая человеческое присутствие. Он уставился в потолок и двинулся к лестнице, на всякий случай уцепившись за резную рукоять меча. Наткнулся на низкий прилавок, обошёл его стороной. Затем, задев старое кресло-качалку, протиснулся в арку. Под тяжёлыми шагами гнулись и возмущались ступени круглой деревянной лесенки, и Демет знал, что эти всхлипы невозможно не услышать. Но его никто не встречал.

Второй этаж был погружён в кромешную темень. Свет давали только щели между запертыми ставнями и отблески тихо тлеющего слева очага. Роака, лежащего на кровати за этим очагом в выцветшем бордовом камзоле, Демет увидел только когда распахнул одно из окон — тот тяжело шевельнулся, прикрывая маленькой морщинистой рукой глаза.

— Все бочки забрали в том месяце… Да-да, к приезду ваших почтенных нисов. И Эми… Эминора… У меня нет больше ничего. Совсем ничего… — донеслось с кровати. Волосы Роака напоминали свалявшуюся солому, маленький нос ещё сильнее ссохся на морщинистом лице.

Демет не мог придумать, что на это сказать. Наставник это был, кажется, не его. И дом другой совсем. На крохотном, с два подноса размером столике справа лежала маслянистая обтрёпанная скатерть и одиноко возвышался несколько раз склеенный фарфоровый чайник. Из двух стульев, стоявших около этого стола, остался лишь один, а второй валялся щепками в углу. Цветочные горшки здесь почти все оказались разбиты и изгадили пол землёй.

— Я Демет Синарик. Вы мне читали в детстве.

— Да-да… Демет и Мерлек. Я… припоминаю… припоминаю?

Демет и Мерлек, верно. Был ещё Мерлек, сын гончара, живший за рекой. Демет попытался вспомнить черты когда-то лучшего друга — не выходило. Вздёрнутый у него был нос или загнутый? Глаза — зелёные или карие? А волосы?.. Нет, не помнил. От лучшего друга за годы осталось всего лишь бестелесное имя, смутный и лживый силуэт, как и от всего, что он знал в этом городе.

А Роак всё не унимался:

— Давно, глубоко… Да-да… В этом городе больше некому читать книг… Тьма. Из Тьмы вышли вариры. Тёмные. Отделились от неё! И глаза их угли! Доспехи — отсветы пламени! Их нет! Не может быть!.. Как Эми…

Роак приподнялся резко на постели и тут же вновь обмяк и заметался, сильнее запутываясь в одеялах. У него явно был бред.

— Господин Тадор!.. Слышите голос мой? Нету тут вариров…

Морщинистый лоб на ощупь оказался горячим и влажным от испарины. От больного несло потом и старостью. Взгляд метался по комнате, мысли бессмысленно бились изнутри о череп, но Демет так и не мог решить, что ему делать. Он не лекарь, он вообще тяжело больных не встречал лет так двадцать. Единственное, до чего додумался — так это смочить чистую тряпицу застоявшейся водой из бочки и положить старику на лицо. Чуть позже догадался влить немного воды и в сморщенный рот.

Полегчало Тадору не сразу. Он всё бредил и бредил: о неожиданной смерти короля Файсула, о звеневшем впервые за триста пятьдесят лет колоколе. О новом короле, о равентенском после. О бойне на дворцовой площади, о мифическом разорении варирами города и о каком-то таинственном Ордене Верных, про который Демет впервые слышал. Потом затих. Но глаз так и не открыл и так и не понял, видимо, кто сидит у его кровати.

— Ты не боишься, Эстан, мой маленький друг? Неужели совсем не боишься того, что происходит? — произнёс он слабо.

Демет понятия не имел, при чём здесь Эстан — гриденский лорд, — поэтому и отвечать ничего не стал. Он лишь влил старику в горло ещё воды и сел обратно на большой сундук, устало потирая переносицу.

— Чего ж бояться? — зачем-то пробормотал вслух.

Роак, что удивительно, отозвался.

— Короля, Эстан. Вариров… Гераниса… Война. Будет война. О… Я так не хочу войны…

— Чего бояться гераниса, если он в Равентене? — заметил Демет тихо. — Он даже о том, что мы есть, не знает. И вариры, с королём этим… тоже не знают. Если не лезть никуда, то и не огребёшь.

— Вариры… Равентенцы… они неправильные. Обычно они… уходят. А тут… Законы издают. На север собираются. В Колдом. Забирают всё… всё, что захотят. Люди появляются, бунтовщики. Человек, худой со шрамом на лбу… Том… Он сказал, будто моя Эми… Эминора… что жива, что он её видел! И если я к ним…

— Страже донесите. Брешет он. Бунтовщики — частенько так. Видал я их в Лейкхоле. Им лишь бы дураков побольше собрать, чтоб не так тоскливо было… — он выразительно провёл пальцем по горлу, но этого, конечно, никто не увидел. Взгляд Роака и до того бессмысленно блуждал по потолку, а теперь и луна где-то затерялась, и последние угли в очаге угасли. Солнце наконец зашло.

Демет стал искать, чем вновь разжечь огонь. Заняло у него это прилично времени, но в конце концов, каменное нутро всё-таки наполнилось кусками хвороста, останками почившего стула и ещё чего-то, не поддающегося опознанию. По немного влажной древесине пламя заплясало нехотя, недовольно фыркая, но затухать, вроде как, не собиралось. Уже что-то.

Роак закутался в одеяла. Демет передвинул сундук, на котором сидел, от постели ближе к камину. Холод волновал не сильно и ощущался лишь смутным сквозняком — Демет к таким ночам привык, за свои-то почти три десятка, да и одежда была рассчитана на путешествия, где пронизывающие ветра каждую ночь донимают странников. И пусть сам он странником не являлся и ночей холоднее этой, в каменном склепе Роаковых стен, кажись, не пережидал, но так пелось в балладах, а Демет им верил… Отчасти.

Пламя бросало на немногочисленную мебель изменчивые отсветы. Старик лежал смирно, притворяясь, что всё так и должно быть, грязный и неухоженный… Жутко.

И ещё жутче будет, если Самбия не вернётся. Что ему тогда делать?

Демет заёрзал на жёсткой крышке сундука, прошёлся взглядом по скрытым мраком углам, пытаясь выкинуть эту ерунду из головы. Но зацепиться было не за что. Лишь неровный свет очага чуть тревожил однородную тьму, да мигало несмелыми огоньками в окне.

Игры правителей его интересовали мало. Мир Демета был прост и понятен: если он может заслужить похвалу своего лорда, поиграть в кости с товарищами из казармы, спеть в их компании пару-тройку старинных баллад, потравить байки и найти приключений для новых, выпить немного эля и сносно поесть, то жизнь в таком случае — лучше и желать нельзя. Неважно, какой безумец в это время протирает своим королевским задом резной стул в далёком замке… Если не надумает вдруг его, Демета, снова казнить. Или его любимую. Или мать.

Наверняка всё далеко не так страшно, как расписал в своём бреду старик — народ в городах живёт скучно и оттого любит преувеличивать. Демет, конечно, в политике не разбирался, но был уверен, что людям короля есть чем заняться вместо того, чтоб нападать на мирно бредущих по своим делам жителей. Насчёт его собственных намерений ещё можно было усомниться — вид лейкхольский гвардеец имел внушительный, это любому ясно — но мать на угрозу совсем не тянула, если не брать в расчёт её душевного недуга.

И всё же матери не было. Это начинало немного беспокоить.

Но ничего. Всё хорошо будет. Надо только… как же там его учили?..

Пред взором Демета словно наяву предстали плавные изгибы тела прекрасной жрицы Шазилии, её мягкий взгляд. Изящные ладони стекали от висков к подбородку по скулам, по шее, по плечам. И тепло, и зябко от каждого касания. Демет выпрямил спину и сложил руки в молитвенном жесте:

— Праматери, мудрые девы. Вверяю вам свою судьбу без опаски и прошу о великом даре. Идирэ, покровительница любящих и любимых, защити от лап Тьмы тех, кому вверил я своё сердце, не дай им сгинуть раньше срока и избежать со мною скорой встречи.

Воображаемая Шазилия легко и одобрительно потрепала его по щеке. Демет моргнул. Тьма не потеплела ни на йоту.

— Быть может, ты помнишь, я рассказывал про сотворение Илкеэна? — вдруг вновь заговорил Роак. — Про магов-визидов, про Снежных-охотников, про восставших против Праматерей равентенцев… Ох, о чём я говорю! Это было давным-давно… Просто я вспоминал об этом недавно… Совсем недавно… Меня учил Кларус, в храме Четвёртой. Да… Неважно, наверное. Но в той легенде было и о миртцах… скалозубах… и о других… детях Тьмы. И я всё никак не мог понять, как Тьма могла породить чудовищ из плоти. А теперь… теперь понял… Теперь я смотрю во мрак…

Он подавленно глянул вверх, не поднимая головы. Что-то тяжёлое будто там набухало. Как огромная капля или нечто вроде. Демет сверлил взглядом колыхающийся в огненных бликах грязный пол, чтобы об этом не думать. Но пляшущие на полу тени, как ни странно, тоже напоминали тяжёлые перекатывающиеся капли.

Демет спрашивал себя, почему он вообще так внимательно слушает чужой бред. Старался думать о светлом, но мысли разбегались, окрашивались тоской, и страхом, и ещё чем-то горьким на кончике языка.

— И я верю, что там они могут быть… Чудовища. Может и не миртцы, а другие, мои, мои собственные. Вылезают из головы, пока я сплю, бродят здесь. Ждут. Никого нет вокруг, они и не боятся. Зачем же им бояться? Совершенно незачем, ведь это я, я боюсь их… Я говорил себе… много раз… что мне это чудится… что мне тоскливо… Но потом… Потом чудовища обрели плоть. Из Тьмы вышли вариры. Тёмные. Отделились от неё! И глаза их угли! Доспехи — отсветы пламени! Их нет! Не может быть! Сон в глазах! Бред! Болезнь!..

Его быстрый шёпот дошёл до тонкого крика, пальцы терзали одеяло, будто когти живущих в горах стайтеков, а глаза были распахнуты в благоговейном ужасе. Казалось, что сейчас Роаку станет плохо, что он сорвёт слабый голос, схватится за больное сердце и упадёт. Но пальцы медленно разжались, а голос вернулся к привычному чуть различимому бормотанию.

Демет наконец смог выдохнуть. Роак снова почти шептал:

— Разрушения… Я разрушил, или они?.. Да-да, конечно, ты прав… Что им?.. Зачем бы они вломились?.. Наверняка игра, тени… Тьма была, но равентенцев не было…