Глава 4 (2/2)

Илии казалось, что он ждет довольно долго и, привалившись к спинке стула, он прикрыл глаза и почти задремал.

Вдруг дверь открылась, и внутрь зашел тот самый военный, который позавчера сопровождал врача.

- Ну что, как настроение, самочувствие? Сотрудничать будем? – садясь за стол напротив Илии, резко спросил он.

- Так я вроде и не отпирался, - удивленно глянул на него Илия, чуть сгорбившись, так как живот вновь напомнил о себе тянущей болью. – Только мне никто не говорит, ни где я, ни чего от меня хотят.

- Да? Всему свое время, - с полным безразличием пожал плечами военный. Казалось, ему в принципе все равно, что напротив него сидит Илия, и вопросы его были чисто риторические. – Ну что, приступим? Алексей, начинай.

Илия и не заметил, что в кабинет, помимо военного, зашел и тот самый врач, что обследовал его в первый день. Подойдя ближе, он стал крепить на нем какие-то датчики, идущие от прибора, стоящего на столе. Пока его обвешивали проводами, военный молчал, наблюдая за работой врача, но стоило тоиу отойти, кивнув головой, как он тут же обратился к Илии:

- Знаешь, что это такое? – указал он на прибор.

Илия отрицательно покачал головой.

- Все ответы произносить вслух, наш разговор записывается! – резко приказали ему.

- Не знаю, - озвучил Илия.

- Это полиграф, - пояснил военный. Это слово ни о чем не говорило, но объяснять ему никто ничего не собирался. – Твое имя?

- Илья, - решил назваться Илия тем именем, что здешним людям было более привычно. Его настоящее имя осталось в прошлом, и здесь не имело никакого значения, поэтому следовало привыкать к новому имени, и принять его как свое.

- Фамилия?

- Не помню.

- Откуда приехал?

- Не знаю…

Вопросы сыпались на него, как град, неиссякаемым потоком. Почти на все Илия отвечал «не помню» или «не знаю», потому что многого, о чем его спрашивали он действительно не знал. По сути, нюансы жизни в новом мире он узнал, живя у Алены, и эти сведения были довольно скудные и больше касались повседневности и быта, чем каких-то геополитических данных. А военный спрашивал его обо всем, начиная от того, кто сейчас президент в России и Америке и заканчивая геополитическими взглядами. Внезапно он перешел на какой-то иностранный язык, которого Илья не знал, потом на английский, потом еще на какой-то незнакомый. Причем совершенно невозможно было предсказать, о чем его спросят в следующий раз, потому что темы скакали хаотично, без какой-либо видимой Илии логики. Политические темы перемешивались с бытовыми и биологией, разбавлялись вопросами о личной жизни и жизни у Алены.

Илия не знал, сколько длился этот странный допрос, но ему казалось, что он отвечает на какие-то дурацкие вопросы уже несколько часов. Его сильно мутило, во рту пересохло, живот противно тянул, сил совсем не осталось. Военный не выказывал ни признаков усталости, ни недовольства и вообще был весьма скуп на эмоции. Время от времени он что-то помечал в своем планшете, иногда писал что-то ручкой на листке бумаги.

Наконец, Илия не выдержал, потому что язык, казалось, распух от жажды, и он уже просто не мог говорить.

- Можно мне, пожалуйста, воды? – попросил он.

- Нельзя, - пристально посмотрел на него военный, явно ожидая реакции, но Илья в ответ лишь сгорбился на своем стуле. – Алексей! – окликнул вдруг тот.

- Обезвоживание нежелательно, - буркнул врач откуда-то из-за спины.

- Хорошо, - военный еще несколько секунд пристально смотрел на Илию, затем кивнул кому-то, и на стол поставили стакан воды, а с руки сняли датчики.

- Спасибо, - слабо выдавил Илия пересохшими губами.

- На сегодня все, - отодвинулся от стола военный. – Он тебе еще нужен для каких-нибудь обследований?

- Пока нет, - ответил врач.

- Тогда отведите в камеру, - распорядился военный.

Несмотря на выпитую воду, Илия за время опроса настолько ослаб, что не смог подняться, когда к нему подошел врач.

В камеру его практически волокли, потому что ноги не слушались, да и боль в животе не давала полностью разогнуться.

- Что с тобой? – остановил их процессию посреди коридора врач.

- Живот… слабость, - выдохнул Илия.

- Только этого нам не хватало! – тихо буркнул тот себе под нос. – В смотровую его, на УЗИ. И лучше бы на каталке.

- Будет исполнено! – один из сопровождавших военных быстро побежал по коридору, пока второй прислонил едва стоящего на ногах Илию к стене.

Очень быстро он вернулся с креслом-каталкой, куда они быстро посадили Илию и повезли в противоположную сторону.

Врач быстро сделал ему УЗИ и недовольно нахмурился, затем вышел из смотровой. Илия слышал, как он там разговаривает с кем-то скорее всего по телефону. Потому что голоса его собеседника слышно не было, несмотря на неплотно прикрытую дверь. И вдруг он зло рявкнул:

- Откуда я знаю?! Я не гинеколог в конце концов! А беременный мужик – это вообще нонсенс! – затем в разговоре наступила небольшая пауза и потом послышалось уже более тихое: - Хорошо, так точно, товарищ майор.

Вскоре врач вернулся в сопровождении сегодняшнего медбрата. Тот нес наполненный шприц.

- Что это?! – испуганно отпрянул Илия, но за спиной у него была лишь холодная стена.

- У тебя мышцы в тонусе, - снизошел вдруг до объяснений врач. – Хочешь потерять плод? - Илия испуганно помотал головой, и врач продолжил: - Тогда лежи тихо и дай Константину сделать тебе укол, чтобы мне не пришлось вызывать конвой.

Илия вздохнул, прикрыл глаза и отвернулся, позволяя делать с собой что угодно. Он смертельно устал за последние дни.

Он не знал, что ему вкололи, но боль в животе немного утихла. Илия прикрыл глаза, радуясь этой небольшой передышке, а когда снова их открыл, оказалось, что он лежит в кровати в своей камере, а к руке его тянется тонкая трубка капельницы.

Слегка приподняв голову, Илия обнаружил, что на сей раз ноги и правая рука не привязаны. Зафиксирована была только левая, в вену которой был вставлен катетер и подавался какой-то раствор.

Тяжело опустив голову обратно на подушку, Илия прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Слабость никуда не делась. Боль в животе полностью не прошла, но осталась фоновой, вполне терпимой. Тошноты не было, впрочем, аппетита тоже. В туалет не хотелось. Да и в принципе не хотелось ничего, даже жить. Из глубины души поднимался удушающий страх. Причем страх не за жизнь, здоровье или будущего ребенка. Илия боялся, что теперь остаток жизни, сколько бы ему не отмеряно, проведет в этих четырех стенах, как подопытная крыса в клетке. Мелькнула мысль, что именно этим и пугала его Алена, и он был рад, что так и не рассказал ей о себе правду. Он надеялся, что ее отпустят, ведь подруга оказалась втянута в эту историю исключительно из-за своей доброты и небезразличия к чужим проблемам. Очень хотелось узнать о ее судьбе, но спрашивать что-то у здешнего персонала было бессмысленно. В лучшем случае они относились к нему как к пустому месту или мебели, в худшем – окидывали презрением, как тот первый медбрат.

Из полусонного состояние Илию вывел едва слышный звук открывшейся двери и тяжелые шаги медбрата, которого врач назвал Константином.

Илия с некоторой долей безразличия отметил, что медбратьев в этом месте явно выбирали по комплекции, потому что со спины их было практически не отличить. Они оба были высоченные, плечистые, с мощными ручищами, которыми, наверное, могли трубы гнуть. Со спины он их различал только по прическам. Один был пострижен практически налысо – щетка волос длиной пара миллиметров и тяжелая массивная челюсть делала все еще безымянного первого медбрата более суровым и страшным. У Константина же волосы были светлые, как высохшая трава, и казались такими же жесткими. И выражение его лица казалось Илии более добрым, по крайней мере на нем не наблюдалось постоянной злости или презрения.

- Ну что тут у нас? Перекусил? – перекрывая почти откапавшую капельницу, поинтересовался Константин. Илия недоуменно глянул на него. – Что смотришь? Ты же не жрешь ничего уже двое суток. Ну а тех, кто не жрет, кормят принудительно.

- Я в тюрьме? – Илия решил попытать счастья и выяснить, где он вообще находится.

- В санатории, - хохотнул Константин, и от его смеха Илии сделалось более неприятно, чем от открытой грубости первого медбрата. – Все испражнения в пустую тару, помнишь?

Илия кивнул. Константин отсоединил капельницу и, оставив в вене катетер, больше ничего не говоря, вышел из камеры.

День тянулся однообразно. У него еще раз взяли кровь, сделали еще какие-то замеры, и снова покормили из капельницы. Илия не сопротивлялся, и без возражений выполнял все, что ему говорили. Сил на сопротивление просто не было, да и прочих эмоций практически не осталось. Он замкнулся в себе, окуклился, чувствуя, что психика просто не справляется со свалившимися бедами.

Правда, когда за окном стало вечереть, за ним пришел конвой в сопровождении Константина, и Илию снова попытались куда-то отвести, но когда поняли, что он не в состоянии стоять на ногах, посадили в кресло-каталку и повезли.

Илия уже немного запомнил расположение коридоров и понял, что его снова везут в так называемую смотровую. Каково же было его удивление, когда там, вместо ожидаемого врача Алексея, Илия заметил Ольгу Сергеевну – ту самую, которая первая догадалась о его беременности.

- Ну здравствуй, Илья, - поздоровалась она с ним, пока его перекладывали на кушетку из кресла-каталки.

Илия был настолько рад видеть хоть одного знакомого человека, что у него невольно покатились из глаз слезы. К тому же это был первый человек в этом месте, который назвал его по имени.

- Ну что ты? – неловко похлопала его по плечу Ольга Сергеевна. – Тебе надо заботиться о себе и набираться сил, а то ты совсем стал тенью самого себя за несколько дней.

- И вы… - слабо выдохнул Илия, потому что Ольга Сергеевна тоже выглядела не лучшим образом. Нет, ее одежда и прическа были в порядке, но глубоких синяков под глазами и чрезмерной бледности Илия раньше у нее не замечал.

- Я ребенка в утробе не ношу, - фыркнула Ольга Сергеевна, покачав головой. – Ладно, это все лирика. Меня попросили… - она сделала небольшую паузу, тяжело вздохнув, - помочь в ведении твоей беременности, потому что тут, на базе, естественно, нет ни одного гинеколога. А Алексей Семенович будет наблюдать за исследованиями и общим состоянием, которое очень далеко от нормы. Я уже глянула твои анализы, и мне они не нравятся. С одной стороны, никто, конечно, не знает, какая норма показателей должна быть у беременного мужчины, но с другой – низкий гемоглобин и в обычном состоянии ни к чему хорошему не ведет, а уж в твоем и подавно. Ладно, это отступление, давай-ка посмотрим, как там развивается твой плод.

Ольга Сергеевна смазала ему живот и полностью погрузилась в изучение показаний УЗИ.

- Хм… - спустя какое-то время задумчиво произнесла она, что-то поменяла в настройках, как-то немного растерянно посмотрела на Илию, нервно обернулась назад, но, сделав глубокий вдох, кажется, взяла себя в руки.

Илия, наблюдавший за ней, занервничал.

- Ну, в целом, вроде бы все в порядке, насколько я могу судить в данной ситуации, - спустя какое-то время наконец произнесла Ольга Сергеевна. – Плод… кхм… развивается. А тебе надо лучше питаться.

- Я не могу, - вздохнул Илия. – Меня тошнит.

- Если не сможешь есть, придется кормить внутривенно, - покачала головой Ольга Сергеевна. – Но лучше бы, конечно, обойтись без этого. Я передам тебе брошюры по питанию беременных в период токсикоза, - поймав непонимающий взгляд Илии, она тяжело вздохнула. – И в целом, про беременность соберу информацию. В первом триместре у женщин токсикоз бывает довольно часто. Но при правильном подходе к питанию и, если это не индивидуальная патология самой будущей матери, его симптомы можно значительно смягчить. Я посмотрю твой рацион, но если тебе самому чего-то хочется, то ты можешь сообщить свои пожелания. Думаю, в силу уникальности твоего случая, в плане еды их удовлетворят.

- Спасибо, - Илия с трудом поднялся с кушетки, натягивая повыше пижамные штаны. – А… Не знаете, как там Алена?

- Алена? – Ольга Сергеевна удивленно глянула в ответ, но тут же опустила глаза, нервно сжав кулак. – Не знаю. Я не видела ее с момента твоего обследования в больнице. Ладно, Илья, мне пора работать… Константин, отвезите Илью в палату.

Тот ни слова не говоря, помог Илии пересесть в кресло-каталку и повез.

Появление Ольги Сергеевны в этой «тюрьме» стало для Илии настоящим лучиком света в темноте. Теперь, вместо сурового Алексея Семеновича на осмотр в камеру приходила она, либо же забирала Илию в смотровую. Однако, это было единственным положительным моментом, потому что Ольга Сергеевна единственная относилась к Илии как к человеку, а не как к бездушному «объекту», как называли его все остальные. А Михаил – тот самый безымянный медбрат, имя которого Илия все же узнал, в противовес Константину, к этому унизительному «объект» любил еще добавить и парочку оскорблений.

Помимо ежедневных анализов, забора крови, УЗИ и прочих исследований Илию регулярно опрашивали на полиграфе, но ничего нового он сказать так и не смог. Было непонятно, чего от него пытаются добиться, потому что вопросы зачастую загоняли в тупик. У него могли спросить про его отношение к нынешнему президенту и тут же задать вопрос про то, почему у него в паху не растут волосы. Имя военного, который всегда присутствовал на допросах и вообще казался здесь самым главным, Илия так и не узнал. Человеком он был до ужаса безразличным и неприятным и почему-то внушал страх.

Самым тяжелым, помимо все ухудшающегося состояния и бесконечных анализов, оказалось постоянно находиться под наблюдением. К камерам в своей так называемой палате Илия привык быстро, но он не оставался без надзора ни на секунду. Даже в санузле и в душе стояли камеры. Но вскоре его перестало волновать даже это.

Несмотря на специально составленный рацион, куда по желанию Илии и по настоянию Ольги Сергеевны включили обязательную мандаринку на завтрак, ему с каждым днем становилось все хуже и хуже. Илия превратился в тощую тень самого себя. У него не было зеркала, но он чувствовал, что волосы стали сухими и ломкими, кожа на руках и лице начала шелушиться, под ней отчетливо проступили вены. Он почти ничего не мог есть, так как все съеденное оказывалось в унитазе. Постоянные боли в животе не давали ему спокойно спать, и уже не проходили даже под воздействием уколов и капельниц. Руки тряслись, а ноги не держали. Даже до туалета и душа, до которых было буквально несколько шагов, Илия уже практически не мог доходить. Сперва он делал это держась за стеночку, после упрямо доползал на четвереньках, но в последний раз так и не смог преодолеть несчастные пару метров. Константин, благо это была его смена, нашел его на полу в луже собственной рвоты.

Благодаря Ольге Сергеевне, Илию больше не привязывали к кровати и не заставляли собирать каждое выделение в емкости для анализов. Но теперь он обессилил настолько, что даже в туалет уже подняться не мог, и приходилось держать под кроватью утку, как бы унизительно это не было. Чтобы не убирать каждый раз в палате и не менять постельное, теперь рядом с ним постоянно кто-то был, чтобы подавать и убирать утку. Чаще всего это были медбратья, но им тоже нужно было отлучаться в туалет и на обед, и в такие моменты в камере дежурил кто-то из солдат охраны.

Солдаты явно были недовольны, что им пусть и не долго, но приходилось следить за неудобным пациентом. Однако вслух никто из них этого не высказывал и свою работу они пусть и с недовольством, но выполняли молча и ответственно.

Единственным человеком, который, кажется, переживал за него, была Ольга Сергеевна. Но и она ничего не могла сделать с его ухудшающимся с каждым днем состоянием. В череде серых унылых дней и непрекращающейся боли Илию поддерживало лишь то, что плод не замер в развитии. Но там тоже было что-то явно не так, потому что Ольга Сергеевна каждый раз делала паузу, прежде чем произнести слово «плод» или «ребенок». Только Илии уже было все равно. Он чувствовал, что долго так не продержится.

Он давно потерял счет дням и не знал, сколько уже находится в роли подопытного в этих застенках, с трудом отличая день от ночи. Если его не дергали на какие-то процедуры или допросы с участием военного, то он тихо лежал, свернувшись клубочком и закрыв глаза. Даже на небо за окном смотреть ему было уже не интересно. Зачем ему небо, если вскоре ему суждено отправиться в землю? Он не помнил, как в этом времени поступали с мертвыми. Ему казалось, что их предают земле, но воспоминания часто заволакивало туманом, и Илия чувствовал, что даже мыслить ему становится тяжело.

Однажды ночью или вечером Илия вдруг заметил, что на улице стемнело, а в камере горит тусклая подсветка. Он с удивлением почувствовал, что сознание очистилось, дышать стало как будто бы легче и широко открыл глаза. Илия понял, что умирает. Это явно было последнее просветление перед смертью.

Он хотел дотронуться рукой до едва-едва выпуклого живота, в котором с упорством, отличным от его собственного, пытался развиваться его малыш. Илия понимал, что собственные силы его иссякли, и он уже ничего не может дать своему еще не родившемуся ребенку. Для подпитки и восстановления сил ему нужен был альфа, которого рядом не было, да и вообще не было нигде в этом мире. Однако рука оказалась привязана ремнем: рядом стоял штатив с капельницей, которую Илия даже не заметил.

- Зачем это все? Зачем? Зачем? – тихо зашептал Илия, помотав головой. На глаза навернулись слезы. Накатила отчаянная злость, и он задергался, пытаясь освободиться. – Зачем? Зачем?! – закричал он и начал с остервенением отдирать свободной рукой – и откуда только силы взялись – капельницу, а затем и застежку ремня. – Я не хочу! Не могу! За что?! Дайте мне умереть!!!

Все-таки освободившись, он не удержал равновесия и свалился с кровати, больно ударившись бедром об жесткий пол. Раздался оглушительный грохот – упал штатив с капельницей, зацепив поднос с лекарствами на столике, но Илии было все равно. Он кричал, выплескивая все свое отчаяние и свою боль. Он не чувствовал слез, которые градом текли по лицу и, скрутившись в комок, катался по полу, воя как раненый зверь, иногда выкрикивая это растерянное «За что?!», словно требуя ответа у судьбы и вселенной.

Дверь резко распахнулась, камера наполнилась людьми, но Илия их не узнавал и не замечал, продолжая метаться от отчаяния и жалости к себе и своему еще не рожденному ребенку.

Его попытались скрутить, но он – откуда только силы взялись – сумел вырваться из пытавшихся удержать его рук. Однако истощение давало о себе знать, и вскоре он оказался прижат к широкой теплой груди. Илия вдохнул, набирая в легкие воздух, для очередного вопля, и… захлебнулся… захлебнулся от удовольствия и потрясения: его легкие наполнил ни с чем не сравнимый запах настоящего альфы… Умопомрачительный, не вызывающий отторжения, приносящий облегчение и унимающий боль запах, в котором смешались аромат хвои с небольшой привкусом соленого ветра и капелькой мандариновой цедры.

Илия вдыхал полной грудью и не мог надышаться. Повернув голову, он уткнулся носом в шею удерживающего его альфы, чувствуя, как жесткий воротничок военной формы утыкается ему в губы и знаки отличия чуть царапают подбородок. Но это было настолько незначительно по сравнению с возможностью дышать самым чудесным ароматом на свете, что Илия не обращал внимания на мелкие неудобства.

Слабо улыбнувшись, Илия решил, что это его предсмертная галлюцинация, потому что в этом времени и уж тем более в этом месте альфы быть не могло априори. Но умирать, надышавшись напоследок запахом, который ощущался, как самый родной, единственно важный и нужный, было так здорово. Илия, сделал последний глубокий вдох, и сознание, не выдержав потрясений, погрузилось во тьму.