Часть 2 (2/2)

Я восхищаюсь силой. Меня всегда тянуло к сильным волшебникам, а к Гарри моя тяга напоминает другую, более раннюю.

Надеюсь, мой план сработает.

Я подхожу к Гарри ещё ближе и толкаю на кровать. Он смотрит на меня снизу вверх. Очки поблёскивают на свету, скрывая зелень его невозможных глаз.

Снимаю очки. Опрокидываю на матрац, стягиваю галстук и связываю руки Гарри.

Сажусь на его бёдра и вижу, как часто вздымается грудная клетка. Вставший член упирается мне в промежность, а зелёной радужки почти не видно из-за расширившихся зрачков.

Белки глаз Гарри немного красноватые от усталости <s>и оттого, что я перекрывал кислород</s>. Я наклоняюсь ближе к его лицу, а он замирает в ожидании.

Во мне есть стороны, которых я страшусь. Тёмные, жуткие, пугающие. Они есть у всех.

Люблю видеть слёзы, но не люблю кого-то обижать.

Я люблю слёзы Гарри, когда давится моим членом. Нельзя же сказать, что я его обижаю? Вовсе нет, ему нравится.

Но сейчас не хочу трахать его рот. Мои губы близко-близко у лица. Двумя пальцами расширяю веки, Гарри выглядит удивлённым. Его дыхание урежается, а тело напрягается.

Раскрытый обнажённый зелёный глаз увлажняется слезами. Ложе глазного яблока переполняется влагой, она переливается через край красноватой слизистой, и течёт по щеке.

Я веду языком по мокрой солёной дорожке снизу вверх.

— Тео, что ты делаешь? — настороженно спрашивает Гарри. Зрачок сужается.

— То, что давно хотел. Попробовать твои слёзы на вкус.

— Ты больной?

— Само собой, — смеюсь я. — Разве есть кто-то здоровый в этом мире? Позволь мне. Я не причиню вреда.

Гарри умолкает. Я продолжаю путь слезы и дохожу до нижнего века. Кончик языка скользит по слизистой — солоноватой, нежной, чуть касаясь гладкости роговицы. Гарри дёргается, глазное яблоко поворачивается вверх, избегая прикосновений, и я вижу только белок. Роговичный рефлекс он такой.

— Мерлин, — выдыхает Гарри. — Это что-то странное.

— Это же галлюцинации, — спокойно отвечаю ему. — Отдайся ощущениям. Отпусти себя. Позволь себе попробовать что-то новое. Даже то, чего ты опасаешься, — намекаю я, подготавливая почву для исполнения моего плана.

Сейчас Гарри отвлечётся на новый опыт, а потом даст волю своему Оно<span class="footnote" id="fn_37679091_0"></span>.

Слёзы бегут из глаз Гарри, слизистая краснеет сильнее, я продолжаю трогать языком внутреннюю сторону век и роговицу.

Я кружу где-то по границам — глаз или его собственным, не давая сладостной неге рассыпаться во мне миллионами соленых брызг. Чувствую, как в паху Гарри, вопреки здравому смыслу, растёт напряжение, синхронизируясь с моим собственным.

Я знал. Знал, что Гарри похож на меня. Мы слишком быстро влетаем в эйфорию, и у меня заготовлено для него слишком много. Нужно лишь дать этому случиться.

Бойся своих желаний, Гарри, они могут исполниться так, что не захочешь выбираться из них. Впрочем, нет. Не бойся — наслаждайся, отдавайся.

Кажется, я говорю это вслух, потираясь членом о член Гарри, вылизывая досуха его слёзы.

— Это странно, но терпимо, — улыбается Гарри. — Интересно. Что ещё я о тебе не знаю?

— Есть у меня небольшой секрет, но всему своё время, — загадочно говорю я. Гарри не спорит, он виляет тазом, намекая на продолжение.

Его глаза заплаканы. Меня возбуждает его вид, но я спокоен, что не причинил вреда.

Пугающая, всеобъемлющая нежность — так видит меня Гарри, читаю это в его воспалённых глазах. На границе между безумием и игрой. На границе между жизнью и смертью.

Он прикрывает веки.

— Я будто живой, но временно мёртвый, — Гарри смеётся немного с сумасшедшинкой.

Чувствую, как дрожит грудная стенка от его низкого раскатистого смеха.

Напряжённая нить между нами.

Нас тянет словно два магнита.

Нет, это гравитация. Сила, притягивающая тела друг к другу. Сила, равная девять целых восемь десятых и так далее.

— Отпусти на волю бессознательное, — шепчу я.

Гарри смотрит на меня внимательно, зрачки снова расширяются. Он вздыхает, дыхание щекочет меня так же, как лёгкий ветерок вторжения в разум Гарри кого-то постороннего.

Я чувствую его. Я так долго ждал этого момента. Увидеть близко. Не в воспоминаниях Гарри, а рядом.

Я отрываюсь от Гарри и поворачиваю голову. Том стоит в дверях такой же, каким я видел его на фотографиях и в голове своего любимого пациента — скуластый, надменный, опасный, но, самое важное, реальный. Телесный.

Нить, связывающая нас с Гарри, замыкается на нём. У него концы поводьев, и мы покорно сложим голову. Правда, Гарри пока не хочет покорно, несмотря на то, что только благодаря ему стало возможным вновь увидеть Тома Реддла, дать тому человеческую личину и позволить забрать душу.

Две целых души на троих — это больше, чем можно было представить.