Глава 3. Испытание халвой (2/2)

— Зачем нас куда-то везти?! — исступленно перебила его Пери. — Зачем вам две такие глупые, маленькие замарашки?!

— Но… Мы не такие уж и глупые, — робко пыталась протестовать плененная Лизочка. Она страшно боялась, что Пери отпугнет Мела, и он передумает брать над ними шефство.

— А ты вообще помолчи! Пусть отвечает! — тут же осекла предательский голосок Пери.

— Вы меня буквально спасли. Я перед вами в долгу. В большом, — и все-таки он не мог не улыбаться, разглядывая Пери. Его и умиляла и восхищала эта маленькая воинственная птичка. — И я вовсе не считаю вас глупыми, наоборот. Я и не ожидал от таких крошек такой предусмотрительности и рассудка. Вы очень смелые девочки, раз пошли со мной, да еще и преодолели целый кусок глухого, черного леса. Я могу вам дать слово, хотя не знаю, имеет ли оно хоть какой-то вес, но я клянусь, я вас не обижу. Для меня оскорбительна сама мысль, что меня могут заподозрить в том, что я буду пользоваться вами в целях… В любых гнусных целях. Пожалуйста, не бойтесь меня. Я хочу помочь.

— Зачем? Такому господину как вы не составит труда отсыпать нам горсточку монет и дать хорошего пинка. Зачем с нами возиться? Не понимаю, — голос Пери чуть смягчился, но она продолжала упорствовать и выпытывать, почти доведя до слез бедную Лизочку. Та уже и не знала, как подступиться, что сказать. Она боялась гневливой Пери, она знала, когда Пери сердилась, то лучше помалкивать, но ее страшила уже одна только мысль, что все эти дурацкие вопросы сейчас же разозлят господина, и он действительно даст им пинка под худые зады, и они полетят куда подальше даже без монет. Она никак не хотела с ним расставаться. Это было почти немыслимо теперь, когда она почувствовала, что хоть кто-то, хоть одно живое существо решило о них позаботиться.

Мел перестал улыбаться. Он решил не врать им, не кокетничать, пусть даже надурить детей не составило бы труда.

— Я не хочу оставаться один со своими мыслями. Наверное, из-за этого и решил вас забрать. Мне нужно на что-то решиться, а я не могу. Мне бы очень хотелось, чтобы вы приняли мою помощь и поехали со мной.

— На что решиться?

Уже знакомый прищур вселил в Мела некоторую надежду.

— В двух словах не сказать. А если вы согласитесь составить мне компанию, то как-нибудь я вам расскажу. А вы расскажете о себе. Идёт? — снова улыбнулся он. — Малышки, не бойтесь. Уж точно лучше вам пойти со мной, чем оставаться одним. Куда же вы теперь пойдете без взрослых? За вами кто-то должен приглядеть. Я вполне сгожусь. Обещаю, малышки, я вам понравлюсь. Я вовсе не нудный взрослый, и никакой манной каши на завтрак. И спать можно ложиться хоть утром, — голос Мела был пронизан сладким соблазном.

— Не имею ничего против манной каши, — буркнула Пери.

— Он ведь прав, Пери, ведь прав… Куда же мы теперь без взрослых? — жалобно выпрашивала Лизочка.

На том и решили. Невнятно, неопределенно, но стоять на обочине остывающего леса хотелось всё меньше и меньше. Пери освободила одалиску и трое вышли на пустынную, привокзальную площадь. Громоздкие часы на кронштейне под тортообразным мезонином вокзальчика противно хрустнули, а не отзвонили четверть двенадцатого. Расписание было до того стабильным, что его решили отлить в нержавейке. Лишь изредка сверху на цифры или буквы наклеивались бумажные клочки, прикрывающие монументальное нержавеющее знание. Трое остановились на почтительном расстоянии от таблички. Скорой рукой была небрежно налеплена бумажка с синей цифрой «3» на гордой, выпуклой восьмерке, а рядом еще бумажка, явно свежее, с припиской «a.m.», что было сделано вовсе не из предусмотрительности к заезжим иноземцам, а лишь из благоговения и заискивания перед величиной и статусом одного только факта остановки настоящего, скорого поезда «Дэлом-JFR».

— Раньше пустили. Всегда в восемь утренний приходит, — тихо произнесла Лизочка.

— Точно из-за новостей. Даже вечерний отменили. Это же из-за того, что в новостях пишут? — Пери подняла голову на Мела.

— А что пишут? — нехотя уточнил он. Последнее, о чем он бы хотел разговаривать, это о «новостях». Это было даже хуже разговоров о детских гаремах.

— Что сам Король прибыл в Нейтральную зону. Утром писали, что видели, как собирается рой, своими глазами видели. Армия Шестого генерала терпела огромные потери, Вторая армия удерживала пограничные города с юга. Не было такого лет сто, кажется. А вечерние газеты мы не читали, сразу к вам прибежали. Вы были там? Вы видели?

— Почти ничего, — почти без выражения ответил почти правду Мел. — Пойдемте внутрь, нужно достать билеты.

— Вы пойдете так? Так нехорошо. Все будут шарахаться, — Пери неодобрительно окинула его с ног до головы.

— Так ведь ни одного человека, — огляделся Мел.

— А вы снимите, снимите кителёк. Я поношу, — тут же встрепенулась Лизочка.

— Будете называть меня на «вы» — не дам.

Лизочка старательнее поджала ручки, как бы переминаясь с ноги на ногу, примеряясь, прикидывая, тоже оглядывая его с макушки до носков:

— О, Мелечка, я больше не буду. Дай, дай сюда, пожалуйста, я поношу…

— Мелечка? Мелечка? Ну… Лучше уж так, — бесшумно посмеялся он идиотскому переименованию. Так его еще никогда не называли. «Но меня ведь никто ласково и не называл. Никогда». Улыбка сама по себе исчезла с его губ.

Делать было нечего, тем более что девочки были всё же правы, выглядел он слишком черно и звонко на фоне несвежих мятных стен человеческой станции. Пери и Лизочка встали напротив и совершенно невозмутимо таращились в ожидании. Наверное… Нет, совершенно точно это был первый раз в жизни Мела, когда он не хотел раздеваться перед женщинами. Девушками. Девочками. Что там у истоков, в чреве этой матрёшечной иерархии? «Это уже считается за барышень или это сродни котятам?». Он был глупо смущен, что тоже было ему в новинку. А самое странное, самое щепетильное обстоятельство заключалось в том, что эти полукотята-полусфинксы глядели на него с неким предвзятым любопытством. Пери откровенно прищурилась, этот сорт прищура он определил как оценивающий и про себя нервно посмеялся. Правда была в том, что девочки еще ни разу не видели настоящего, живого, молодого мужчину. Их интерес был совершенно бесхитростный и прямой, им действительно очень хотелось узнать, какие же они настоящие. Мужчин они видели либо старых, либо на картинках. Не смотря на то, что мужскую анатомию мадемуазель преподавала им собственнолично, обильно, регулярно и чудовищно подробно (а сколько красочных пособий и шпаргалок было кропотливо зазубрено на уроках «основной физиологии»), знания их и насмотренность были обширны касательно лишь тех частей, что располагались ниже подвздошных костей и охватывали весьма скромную зону. Но штудировалась она с таким прилежанием и серьезностью, так неутомимо и ответственно, что у девочек организм мужского пола сводился к незатейливым, весьма уродливым (по мнению Пери), и неудобным (по мнению Лизочки) образованиям. Образования в их голове шли отдельно от человека мужского склонения, как ливер на полках лежит поодаль от туши.

Единственный раз Пери и Лизочке удалось пронаблюдать тушу, неприкрытую сверху, благо зона «основной физиологии» была укомплектована растянутыми в коленях и заду штанами. Дело это было прошлого лета. День стоял длинный и нестерпимо душный до того, что даже поразительно выносливый Акакий Феодосиевич никак не мог управиться с травой и косил уже третий час коротенькими набегами. Ему приходилось делать длинные паузы, в одной из которых он и предстал перед скучающими девочками во всей своей забальзамированной красе. Зрелище открылось до того прегадкое, что Пери и Лизочка оторвались от книжек, которые читали в послеобеденные часы во дворе усадебки за деревянными столами для пикника (которого никогда не случалось) и уставились, не сговариваясь, на нагое, потное, серо-голубое тулово этой хорошо сохранившейся мумии. «Это что же такое, Пери… Это вот с такими? Это такие они? Божечки…», медленно бормотала, завороженная мерзостной картиной бедная Лизочка. «Синий, как курица…», Пери так скривила рот, что от напряжения челюсть схватила судорога. «И ручки как у курицы… Смотри, смотри… Тощий какой, гадкий! Склизкий, точно улитка!», Лизочка от негодования начала шмыгать носом. Было невыносимо осознавать, что такие же старые, синюшные, корявые конечности и зоны будут тереться об их тончающую, бархатистую кожу, сжимать их ледяными, уродливыми пальцами, мять и нежить, и теребить их горяченькие тела. «Ах, Пери, лучше умереть, чем с таким… А ты представь, что у него еще и в штанах… Такая же тощая, полудохлая лапка! А мадемуазель уверяет, что начинать нужно именно оттуда…», Лизочка захлопнула книгу и закрыла глаза ладошками, «А в фильмах другие! Другие, Пери!». «Как же. Губу закатай. В фильмах у нее другие. Вот такие будут. Или еще хуже: старые и жирные. Хотя не знаю, что уж тут хуже… Толстые хотя бы помягче…», — угрюмая злоба вырывалась из ушей и ноздрей Пери паровыми залпами. «Ох, Пери, может быть энкеры не такие противные? Ведь говорят же, что энкеры красивее нас, ведь говорят же? Может быть, и старые будут приятнее? Старики ведь бывают приятными, опрятными, и даже на лицо бывают пригожими…». «Не знаю, я один раз энкера здесь видела. И то краем глаза. Меня тогда не взяли на выборку, та гадина не терпела кареглазых. Свезло мне, а я видела, он был старый, как три Акакия Феодосиевича если сложить. Лицом может и пригожий, но лицом дело не обойдется. А золото с них снять и тряпки, картина лучше не будет», злобно заключила Пери и так же злобно уставилась в книгу.

Что касается оставшихся сношений с каким бы то ни было мужским полом, то этот вопрос был категорически закрыт. Водить дружбы возбранялось строжайше даже с маленькими детьми, ни то что с ровесниками противоположного пола. На всякий случай. Дети частенько сильно любопытнее и смелее, чем взрослые предпочитают полагать. Товар не первого пользования подлежал лишь утилизации в обычный человеческий бордель, а туда еще нужно было пристроить, мало кто хотел связываться с малолетками, всё же это было не так широкоупотребимо даже в самых маргинальных средах, а закон не сулил ничего хорошего. Почти во всем восточном секторе за столь нетривиальные развлечения полагалась классическая, добропорядочная гильотина. Акакий Феодосиевич был редким исключением и был принят на службу лишь по чрезвычайной дряхлости и многолетней, беспросветной импотенции.

Упорство и внимание, которое четыре глаза щедро оказывали несчастному туловищу Мела, были продиктованы лишь ужасными, гнетущими ожиданиями, в которые Мел бы и не поверил, вероятно, если бы девочки с ним, вдруг, поделились. Если он был почти убежден, что его вполне добросовестная наружность и честное слово должны были развеять безнравственные сомнения на его счет, то девочки, находившиеся скорее в аффекте от воли фортуны, нежели в полном сознании, были куда менее оптимистичны, но угадать это он бы не смог. Оттого еще сильнее смутился и очень, очень был доволен тем, что носил специальную гибкую броню, напоминавшую футболку для бега и был прикрыт весьма плотно. Девочки же его радости поначалу не разделили, они надеялись, что зрелище будет значительнее и нагляднее. Где-то глубоко, сквозь толстую, сизую муть круговерти событий Лизочка различала, ощущала его добрую волю, но все это было пока слишком бессознательно, чтобы сразу же отбросить те факты и правила, которыми ее усиленно пичкали последние три года. Не трудно было бы теперь догадаться, что именно она представляла, исследуя его не слишком подробную анатомию, но даже эти красивые, равномерно-теплые кусочки рук, которые показались пониже коротких рукавов, вызвали у обеих такое облегчение, что Лизочка едва шататься не начала. Если бы Мел мог хотя бы отчасти представить, что в ту их первую ночь девочек успокоили и примирили вовсе не его старательные, ласковые, миролюбивые интонации и слова чести, а лишь только, что господин оказался с теплым, молодым, благообразным телом и лицом, что не придется терпеть ужасные, тошнотворные сношения с облезлыми, подгнившими стариками, то он бы упал в обморок.

— И золото с ботинок тоже убрать, — раздраженно скомандовала Пери.

— Так точно! — передразнил ее он, всё же указание исполнив.

Как только с денудацией было покончено, Лизочка так проворно выхватила китель из его рук, что он и глазом моргнуть не успел. Открыв девочкам тяжеленную дубовую дверь, трое проникли в безмолвный и безрадостный кассовый зал. Подсвечено было только одно окошко. Мел огляделся, выискивая что-то, напоминающее ломбард или обменный пункт. Он лихо спланировал маневры с остатками своих регалий и был тревожно озадачен, когда на всем периметре холодного мрамора нашел лишь унылое пластиковое мусорное ведерко, торчавшее прямо в центре вокзального холла словно свежий прыщ.

— А где же здесь продать золото? — обернулся он к Пери, надеясь на ее прагматичный, сердитый ум.

— В кассах и продать.

В кассах так в кассах. Посадив девочек на единственную лавку, он прикидывал, как бы ему провернуть это дельце, чтобы не привлечь лишнего внимания к их любопытному трио. Было очень предусмотрительно избавиться от всяких интригующих подробностей его гардероба, он снова помянул Пери добрым словом. К кассе размеренно подошел молодой мужчина в простой черной одежде. Ничего предосудительного, ничего компрометирующего, ничего такого, что могло заставить содрогнуться колоссальные брыли, ниспадающие на нечто, что образовывало подобие шеи, которая, в свою очередь, монументально объединялась с монструозными, тупыми конусами грудей. Два хватких, маленьких зрачка залучили Мела так тесно и крепко, что это помогло ему преодолеть гравитационное давление массивного тела за немытым стеклом кассового оконца.

— Доброго вечера, сударыня, — откашлявшись, вытащил из сусеков памяти обращение, которое он много раз видел в книжках на языке мира R, но не был уверен, что оно из этого тысячелетия, — Мне бы три билета на ближайший поезд, да только вот наличные позабыл, можно ли совершить обмен?

В свой оскал он вложил столько сладости, что у него скулы свело.

— С шести до шести.

— Прошу прощения? — изображая ангельское удивление.

— С шести до шести.

Уместив в голос, взгляд и позу всю безаппеляционность расклада, немолодая, но знающая себе цену красно-бурая кассирша, затрясла холодцом подбородка на мелкие буквы, приклеенные к стеклу. Ультиматум был печатно подтвержден, Мел был безнадежно упорен.

— Вот незадача, сударыня. А очень нужно обменять, вопрос жизни и смерти, — он принял дополнительные меры и облокотился на узенький, ледяной прилавок. Скулы ломило от натуги.

Девочки внимательно следили за действом. Воспользовавшись его неведением, Лизочка тискала китель и даже пыталась обнюхивать украдкой от Пери, которая все отлично видела и негодующе цыкала на Лизочку, в корне не одобряя эти порочные вдохи. Некоторая сноровка и прыть обнаруживалась в вынужденном бонвиванстве Мела, ему и правда уже приходилось сталкиваться с подобными ребусами, и он был отчаянно благодарен себе, что хорошо усвоил прошлый урок. Он отлично знал повадки этих горгулий. Лет, эдак, двадцать назад, когда еще нужно было от руки заполнять декларации, Мела прищучили и вынудили явиться лично в ближайший налоговый орган по случаю его многолетних просроченных пенни за какие-то бесконечные наследственные участки и дома, о которых он даже и не знал до того момента, и знать, честно говоря, желания не имел (у него была аллергия на квитанции, документы, печати и остальную паскудную канцелярию), но взрослая жизнь неотвратимой плетью прошлась и по его легкомысленным ягодицам. И вот он сидел перед ней. Хорошо загорелый и ловко одетый. На столе ужасающе блестела табличке с надписью «налоговый пристав». Та же стрижка гаврош. Основной тон: медный. Габариты — идентичны кассовому скоплению. Он испоганил восемь бланков, прежде чем был одобрен последний экземпляр. Но еще прежде его повели обедать. Вернее, он повел обедать всесильную приставшу, которая в качестве цены за свои услуги и прощение его налоговых прегрешений назначила имитацию свидания на глазах у всех сослуживцев (и особливо сослуживец) казенного учреждения. Его вели под ручку, на нем висли и он непостижимо не надорвал спину. Его мяли, ему оттягивали щеки и волосы, его кормили тортом с вилки, совали в рот пасту с трюфелями и тыквенный мусс, снова торт, а потом еще один, потом порция сжатий, подражание любовной идиллии зрелой, опытной гетеры с молоденьким, загореленьким фавном. У него подскочил сахар и налоговая ответственность. Он оплатил все счета и чаевые, и впредь не пренебрегал тягомотной рутиной, а еще пяток месяцев не прикасался к пирожным, что было совсем уж дивно, он обожал сладкое.

Напряжение у кассы нарастало под аккомпанемент гаденького баритона лоснящегося мужичка с пошлейшей эспаньолкой и фальшивыми нотами, с которым через небольшой коннектор коротала стылую ночь владычица билетов и наличности. Ощутив тотальный контроль над судьбой всё такого же загорелого Мела, тётка попыталась кокетливо прищурить намалеванные веки:

— Инструкция. Ждите утра, — мечтательно отводя в сторону липкий взгляд, она закинула удочку.

— Нужно найти способ. Только вашими силами я могу быть спасен, — челка безукоризненно упала на его лоб.

— Поезда ждать долго. Чаю бы сейчас. Да с халвой…

— Я сделаю всё, что в моих силах, — подмигнул ей Мел и развернулся на сто восемьдесят градусов, моментально меняясь в лице.

Положение было патовое, но он был готов исполнить тройной тулуп, лишь бы уже отделаться от этого места, от этого мира и дня. Последний истекал сам по себе через десять минут. Пока он плелся к девочкам, Лизочка прильнула к уху подруги:

— Ах, Пери, погляди, погляди на него! И не синенький вовсе! Как пирожок румяный, и никаких куриных лапок!

Раскаты шепота сотрясли стены, Мела и огромную, многоярусную люстру над мусорным ведёрком. Он был так охвачен способами решения вопроса, что подумал, что голодные девочки обсуждали какой-то тайный обед, только Пери почему-то снова закатила глаза.

— Что такое халва? — внимательно ожидая ответа, он упал на лавку рядом с Лизочкой.

Девочки растерянно переглянулись.

— Халва — это халва, — нахмурилась Пери.

— О, госпо… Мелечка… — тут же исправилась Лизочка, — я так любила халву! Я уже позабыла совсем, какая она была чудесная, в шоколаде, с орешками! — сглотнула она, предавшись кондитерским воспоминаниям.

— Мне нужно достать эту вашу халву. Хоть из-под земли… Иначе билетов нам не видать, — он устало кивнул в сторону кассы.

— Зачем из-под земли? Она очень удобно лежит в автомате на улице.

Мел и Лизочка молча уставились на Пери, та лишь пожала плечами:

— Автомат с шоколадками. Там всегда и халва лежит.

Лишь только забрезжило хоть какое-то избавление, как очередная насмешка судьбы снова огорошила Мела серпантином новых перипетий. Они стояли напротив грузного аппарата, беспомощно взирая на заветный прямоугольник с названием «Дружба», показавшийся Мелу хохотливо-глумящимся в свете приключений. Аппарат был тоже не дурак, он лопал только бумажки. Замкнутый круг. День всё не заканчивался. Халва была недоступна. «…блестит вне пределов досягаемости, как серебро у ростовщика…», озлобленно и саркастично всплыли строчки его любимых стихов, вернее сказать стиха, с поэзией у него были натянутые отношения. Часы на кронштейне кошмарно хрустнули стрелками, загудели. Не находя в себе более силы ни на какое терпение, Мел прописал автомату такой чистый и мощный хук справа, что тот бы разинул от потрясения рот и попрощался с селезенкой, но подобного изуверская машина не предусматривала, зато из черной бездны для оплаченных покупок выпали целых две упаковки злосчастной халвы, арбузная жвачка и зажигалка.

— Ты должен попробовать, Мелечка, умоляю!

Лизочка с набитым ртом подсовывала ему растерзанный коробок с рыхлой массой неаппетитного, грязно-песочного цвета. Перспектива виделась ему сомнительной, тем более он уж точно не хотел объедать девочек, которые чуть ли не с мистическим содроганием расторопно поглощали саму эссенцию «Дружбы», но зверский голод добрался и до него. Последний раз он нормально ел, кажется, в прошлой жизни. Сыпучая, внезапно жирная масса приятно захрустела у него на зубах.

— Черт возьми… Это дьявольски вкусно, — а в сладостях Мел толк знал. У него даже глаза округлились от удивления.

— О, Мелечка, я говорила, я говорила! — заворковала Лизочка, пребывавшая в экстазе от халвы не меньшем, чем от возможности ему угодить.

Вторая упаковка в траурной тишине была выслана с Мелом на кассу. От генерала не осталось ни рожек, ни ножек, зато билеты были у него в кармане. Он очень легко отделался, хотя мысленно уже смирился со всевозможными каверзами и дополнительными услугами, которые ему пришлось бы оказывать, дабы умаслить коварную горгулью. На руку ему сыграло то, что сердце ее было захвачено резвой эспаньолкой, иначе его бы еще не так пользовали. Сытая и великодушная, она даже поделилась с Мелом и девочками кружкой горячего чая, который они аккуратно и долго растягивали, пока в три ноль пять у платформы с электрическим гулом не остановился огромный, наполированный, высокомерный состав.