Глава 2. Честно и порядочно (2/2)

— Мадемуазель так не считает.

— А вот мы как раз сейчас пойдем и поглядим на эту вашу мадемуазель.

— Да что вы, господин! Ни в коем случае, — взмолилась Лизочка, — Да нас же прибьют, если мы такое вытворим! Надоумили энкера, настроили враждебно! Мы же наоборот должны вас уважить, расположить, нравится вам.

— Это вас там этому обучают, в этом вашем интернате? Что за бардак?! — сорвался он опять, — Ладно. Пери, поделись апельсином с подругой. Жуйте тщательно и быстро.

— Вы не понимаете, господин, нас же и правда мадемуазель за такое со свету сживет. Появилась у нас одна девочка, уж очень своенравная, так ее в подвале голодом совсем уморили, господин. Она из него так и не вышла…

— А я вас там и не оставлю теперь. Пойдете со мной.

Девочки так рты и разинули, остолбенев.

— Живо занялись апельсинами, я не хочу лазить по лесу в потемках.

***

Девочки семенили чуть впереди, постоянно на него озираясь и перешептываясь, пока Мел их угрюмо конвоировал. «Что за дрянь, во что я еще теперь ввязался? Этот день закончится, он когда-нибудь закончится?». Если бы можно было взреветь, он бы поднял на уши всю мирную провинцию мира R, в которую влетел утром в почти таком же оглушенном аффекте, в каком он решил взять над девочками пока еще смутное, неопределенное шефство. И теперь жалел, подло жалел. Пока он ковырялся в каше своих необдуманных порывов, они пришли.

В небольшой трехэтажной усадебке старого, сомнительного стиля, окруженной романтическими ивами, свет горел почти во всех окнах. Здоровенный чугунный кнокер мужественно и раскатисто сотряс каждый из этажей. Весь дом будто сгорбился в ожидании, вместе с ним и девочки, которые невольно стали жаться за его спину. Они были совершенно растеряны и беспомощны перед Мелом. Им и в голову прийти не могло, что всё может закончиться так стремительно и фатально. С предупредительным скрипом тяжелая металлическая дверь медленно отворилась. Мышиного вида немолодая служанка в грязном, засаленном переднике на пару секунд застыла, уставившись на гостя маленькими, ловкими, такими же мышиными глазками, а потом, очнувшись, шлепнула себя по рыхлым ляжкам, охнула и бросилась через небольшую, душненькую, красноватую залу и исчезла за претенциозным, но совершенно уродливым буфетом под черное дерево. Встреча оказалась прохладной и немой. Мел был не в настроении жеманничать, но не настолько, чтобы забыть пропустить барышень вперед, правда галантность его оказалась напрасной, девочки и не думали двигаться с места. Наконец-то заметив, что те по-настоящему напуганы, он чуть наклонился и заглянул им в бледненькие, мучнистые, жалобные лица:

— Да не дам я вас в обиду, малышки. И бить я вас никому не позволю. Ну же, птички, сейчас нужно будет забрать вещички, пока я потолкую с вашей мадемуазелью, — почти стихами пропел Мел.

Еще отдаленное, но неуклонно нарастающее повизгивание, которое должно было показать чрезвычайный восторг от негаданного посетителя, отвернуло Мела от девочек. Мадемуазель, придерживая жесткую длинную юбку, вылетела из алых недр сиротского пристанища, как миниатюрный, семимесячный младенец. Ростом она оказалась не многим выше Пери и Лизочки, оттого заглядывать Мелу в рот у нее выходило с особым подобострастием:

— Уж и предположить не могли, ваше сиятельство, кто бы знал, мы же ни слухом, ни духом, прошу-прошу, милости просим. Редко к нам собственнолично такие господа заглядывают, вы уж не обессудьте, у нас всё скромно, но честно и порядочно. Проходите-проходите в залу, нет, вот в ту, сейчас-сейчас, устроим всё по высшему разряду, ваша светлость, вы идите-идите, сейчас велю чаю подавать, или господин желает кофею испить после длинной дороги?

Весь этот напыщенный, приторный, пронырливый сор вылетал из ее небольшого, но довольно приятного жвальца. Мадемуазели было не больше сорока человеческих лет и она пока не утратила некоторой свежести и смазливости маленьких, курносеньких черт. Выдавали же дикарскую ее, разнузданную жестокость движения. От Мела вовсе не ускользнул ее стремительный, колкий, угрожающий взгляд на девочек, которые сбились в один трепещущий комочек у него за спиной и едва на пятки ему не наступали, стараясь зазор между ними сделать теснее, а то и устранить вовсе. Близость Мела давала им ощущение если не безопасности, то хотя бы какой-то опоры. Они прекрасно понимали, что никто им этого с рук не спустит: очевидный, грубый побег, во-вторых, никто не забыл апельсины, в-третьих — неслыханная, недопустимая дерзость — самостоятельная коммуникация, черт бы с ним, с энкером — с клиентом! Самое меньшее, что могло их ожидать — это изнурительная сечка палкой.

— Вы присаживайтесь, присаживайтесь, ваше благородие. Может быть легкий ужин? Всё-всё обустрою вмиг! А что на счет шампанского? В погребке есть пара отменных бутылок из мира F, говорят, сама Королевская семья не брезгует их урожаями, — неудержимо угодничала мадемуазель, одной рукой раздавая свирепые команды застывшим в дверях мышиной служанке и древней, толстой, только что спохватившейся поварихе, другой рукой подхалимно размахивая перед строгим, прямым носом Мела. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, или хотите сначала изучить все предложения? Я вижу, вы уже познакомились с Lise и проказницей Пери? Надеюсь, они не доставили вам больших неудобств? — никакой хохоток не мог замаскировать ее озлобленное беспокойство, с которым она заглядывала ему за спину, недоумевая, что эти две паскудницы там забыли и как это всё вообще произошло.

— Я забираю этих девочек, — голос его прозвучал так твердо и бескомпромиссно, что девочки снова содрогнулись, а вместе с ними и стены этой тлетворной богадельни.

Мадемуазели (в силу призвания) энкеров видеть уже приходилось. Обычно сделка обстряпывалась с челноками из Нейтральной зоны, но иногда клиенты хотели самостоятельно ознакомиться с «предложениями», правда, подавляющее количество пользователей ее нежного предприятия были энкеры пола хоть и мужского, но совершенно другого возрастного ценза. Она отлично знала рынок и целевую аудиторию, поэтому Мел вызывал у нее не только лакейский трепет, но еще и профессиональный интерес, да и форма его никак наметанный, хваткий глаз стороной обойти не могла. Этот энкер был, очевидно, слишком знатного происхождения и слишком высокого ранга. Мало кто в человеческих мирах видел энкера в боевом мундире, даже в Нейтральной зоне. Энкерам запрещалось покидать мир N без официального разрешения и только в штатском, поэтому сложно было сказать, какого именно он был звания, но какое-то точно имелось. Намечался знатный барыш.

— Вы так молоды, ваше высокоблагородие, не желаете поглядеть варианты постарше? — со сладострастным раболепием наклонилась ее проворная головка, — Или помладше? — головка перекатилась на другой бок.

— У тебя тут целый каталог? — нельзя было выделить в этой насмешке главенствующую ноту, здесь была радужная смесь презрения со жгучим раздражением.

— Как же, ваше сиятельство, имеем большой опыт и ассортимент. Ну-ка, — она торопливо сделала несколько хлопков, — Девочки, живо сюда, бегом-бегом-бегом, — прикрикнула она в широкую арку слева от Мела, — Да вы садитесь, садитесь, ваше сиятельство, сейчас принесут закуски.

Мел был уже изрядно сыт сегодняшними приключениями, он не был уверен, что хладнокровно выдержит еще порцию хлеба и зрелищ. Тяжелая, мрачная злоба начала расползаться от самых кончиков его напряженных пальцев, когда в слабоосвещенную, немного гротескную залу с претензией на ампир стали бесшумно, безропотно и не дыша вкрадываться воспитанницы обители чести и порядка. То, что там могли быть абсолютные дети, едва ли достигшие семи лет, он до той минуты даже предположить бы не сумел. Его стремительно охватывала кипучая тошнота. У него не было никакой возможности изобразить интонацию, до того он опешил:

— Это же совершенные младенцы…

— О, господин, не стоит проявлять беспокойство, они уже обо всём осведомлены в мере полной и всесторонней, — на слове «всём» мадемуазель многозначительно и осанисто приподняла подбородок.

Да, Пери и Лизочка отлично понимали, что означает слово гарем.

Мел оказался сраженным в той степени, когда с одной стороны хотелось размозжить эту льстивую, курносую головку рядом с собой, с другой же стороны он с трудом моргал, выпучив чернильные свои глазищи на вереницу всё прибывающих детей. Наконец-то эта дьявольская цепочка из тщедушных, прозрачных тел остановилась. Вокруг поднялся тихий гул, девочки возбужденно перешептывались. Десятки глаз смотрели на него, какие-то с ужасом, какие-то с робким любопытством, а иные с отвращением и яростью, так Пери на него смотрела. Теперь он хорошо это разобрал. Она ненавидела его, презирала и боялась. Что она думала про него? Что он купит ее за железки и будет терзать ее маленькое, слабое тело в утеху своим низким, скотским жаждам? А потом высосет из нее жизнь и выбросит как несвежий огрызок? Неужели она так думала? «А Лизочка? Неужели и Лизочка?».

Беспредельное отвращение, стыд и боль. Такие же чувства он испытал, когда в восемь тайком сбежал в Нейтральную зону и случайно увидел, как забивают теленка. В оцепенелом ужасе он глядел, не отрываясь, до самого конца. Он долго и горько плакал в одиночестве, а когда успокоился и дождался, чтобы веки утратили всякие багровые улики, пошел к матери расспросить. Мать большого участия в его маленьком горе не проявила, лишь пришла в умиление и восхищение от того, что сынишка уже задаётся подобными вопросами и позвала его отца похвастать умненьким, талантливым Мелеагром. Тот в совершенно привычной манере едва на него взглянул, но всё-таки хмыкнул более одобрительно, чем обычно. Как и всегда, обращаясь к Мелу со своей недосягаемой высоты, взгляд его вскользь и лишь на мгновение обратился на мальчика:

— И что же ты решил?

— Я никогда не буду это есть!

— Никогда? Никогда — это очень сильное слово.

— Никогда! Никогда! Никогда! — злобное упрямство овладевало Мелом в то время чуть ли не каждый раз, когда он хоть и изредка, но с отцом разговаривал.

— Слово нужно держать, Мелеагр. Иначе оно ничего не стоит.

— Никогда! Никогда не буду! Никогда! — щеки его снова раскраснелись, он даже ножкой притопнул, что мать вконец умилило и она начала хохотать, совершенно впрочем беззлобно, но тогда Мелу показалось, что над его горем, его болью и решимостью восстановить справедливость просто надругались, он едва держался, чтобы не лопнуть от возмущения и обиды.

— До чего строптивый! Оттого ещё более хорошенький!

Широкая, такая искренняя и ослепительная улыбка его матери до того прекрасна была в то мгновение, до того она преображала совершенство ее грациозных, утонченных черт, что маленькому Мелу это совсем уж оказалось вынести невозможно. Он сжал кулачки, яростно насупился и, пыхтя, убежал в детскую и долго пропитывал подушку горячими слезами, пока к нему не пришли сразу два его гувернера: очаровательная мисс Лимутини, которая всего за три года освоила с мальчиком всю математику, тригонометрию с геометрией и даже прихватила кусок топологии с теорией чисел; и господин Диваль, пожилой доктор философии, к нему-то он и кинулся скомкано изливать свои беды и открытия. Господин Диваль был всегда очень ласков и нежен с Мелом, видя в нем существо доброе и глубокое, впрочем, как и мисс Лимутини, но та считала, что мальчиков не следует ласкать за слезы, слишком уж мир N был к ним требователен, а лишняя изнеженность только бы навредила. Правда, ласкать Мела она тоже любила, но не утешать, а за успехи и таланты, а когда тому исполнилось одиннадцать, он выпросил у нее в счёт подарка, чтобы та научила его целоваться. Мисс Лимутини в большей степени ознакомила его с теорией и легкой, поверхностной практикой, всюду проявлялся ее внушительный педагогический дар, но и ученик ее был удивительно проворен, схватывал любое знание на лету.

А теперь он совсем взрослый, но ощущение сожаления, стыда и ярости были всё те же. И не виноват он был в том, что детей этих заранее приговорили, как и не был виноват, что милого, маленького теленка зверски забили на скотобойне и шкурку мохнатую распороли и выпотрошили ещё теплого. Не виноват, не он, не хотел, не знал и не желал даже знать, но такая ноющая вина подступила к горлу, что виноват был будто он один и во всем.

Девочки стояли по стенке, некоторые были откровенно заморены голодом, на их фоне Пери и Лизочка щеголяли здоровым румянцем и молодецкой энергией цветущего организма.

— Да что у вас здесь, пыточная камера? Почему они не едят?! — вместо голоса Мел выплюнул нечто скрежещущее.

— Это вы про замарашку и рыжую? О, это особый заказ, так дольше сохранятся. Для вас найдем попитательнее, — мадемуазель постаралась незаметно пригрозить двум несчастным крошкам, чтобы те быстро убрались с глаз, дабы не раздражать вкусы взыскательного господина.

— Попитательнее? Ты тут мясом торгуешь?

— Извините? — губы растянулись в бессмысленной улыбке. Мадемуазель находилась в легком затруднении, этот энкер был странный. Даже для энкера. Ему было непросто угодить, над дивидендами стремительно нависала угроза.

— Пусть соберут вещи, — была некоторая польза от того, что Мел не прихватил с собой никакого оружия, с этих детей было достаточно издевательств, насиловать их еще и сценами кровавой казни мадемуазели он не хотел, а голыми руками сворачивать ей шею сделало бы ей слишком много чести.

— Эти? Все-таки эти? — удача снова забрезжила, алчные глазенки снова добрались до Пери и Лизочки. — Эти, ваше сиятельство, влетят в копеечку, я говорю как есть. Сами видите, одни из самых красивых. За темненькую дам скидку, уж больно паршивый у нее характер, да и лет ей тринадцать без четырех месяцев. Я дела честно веду, обговариваю все подводные камни, у меня доброе, авторитетное имя, чтобы уж потом без нареканий. А Lise выйдет солидно, ваша светлость. Вы же понимаете — кукла. Редкая прелесть, тихая, от книжки не оторвешь, княгиня вдобавок, манерам обучена с детства. У вас исключительный вкус, — ее веки почтенно опустились.

— Сколько? — из последних сил держался он. Он не знал, что было хуже — оказаться здесь или вести эти чудовищные переговоры.

— На килограммчика полтора потянут, ваше высокоблагородие, — сладчайше оскалилась она, силясь не тереть маленькие, хваткие ладошки.

— Как ты сказала? На полтора? Это золота? Это за обеих? — если бы Мел с такой яростью не сжимал зубы, у него бы челюсть пробила дыру в елочке из хорошо отциклеванного паркета.

Сумма была до того ничтожная, что он не мог поверить своим ушам. Живое существо, за два живых существа назначили такую смехотворную цену, какую он платил только одной (одной!) помощнице за вечер (за один вечер!). И это была лишь формальная, договором прописанная ставка. Каждое его появление в залах его помощниц ознаменовывалось фанфарами пробок и аплодисментов, он скармливал им золото на аперитив, прославившись «золотым принцем». Если за каждый вечер прописан был килограмм, он добавлял три сверху и не слитками, а монетами. Это было эффектнее. Рудники, принадлежавшие семье его матери, были неиссякаемы и только множились век от века. А тут полтора…

— Быстро. Я жду здесь, — вне себя от злобы, рявкнул он машинально ещё и на девочек.

Пери и Лизочка до того перепуганы были всем происходящим, до того они обессилены стали и потеряны, что их сдуло с места в одно мгновение, только топоток жалостливо эхом отзванивал. Пока девочки поднимались на свой последний этаж по узенькой, визгливой лестнице, Мела начал оцеплять нарастающий ропот.

— Тихо всем!

Вопреки желанию мадемуазели заткнуть оставшихся, невыгодных девчонок, шепот только нарастал. Те девочки, что были постарше, которые уже проходили подобные смотрины перед заезжими энкерами, обреченно глядели на него с такой непереносимой тоской и просьбой, что Мел отводил взгляд. В их маленьких, замученных лицах так и читалось: «Хоть ты забери, забери же, двух же забрал, ну, что тебе стоит». И это была чистая правда, вариант быть купленой таким господином представлял собой счастье феноменальное на фоне того, что их ожидало бы дальше. Далеко не все энкеры были так богаты и знатны, а услугами подобных богаделен все-таки пользовался определенный контингент мира N. Мел не кривил душой, высшее общество и власть энкеров скорее всего и не задумывалось о существовании таких безобразных пристанищ. Энкеры, настоящие энкеры, к которым, конечно же, Мел относил и себя, высоко чтили закон и этику. Этика в их мире имела основополагающее, фундаментальное значение. Всё их общество было построено исходя из философии, что самое ценное — это индивид и его свобода, нет ничего важнее индивидуального роста, никто и ничто не может этому воспрепятствовать. Неволя, слабость, невежество (гимн сиротской обители) энкерами презиралась, и задача каждого энкера была эти пороки из себя выкорчевывать. По крайней мере, так было принято и в обществе правилам этим следовали непреклонно. Но, как и все миры, мир N состоял не только из Элери, где жили самые высокородные, титулованные и богатые, и девочки, если и встречали энкеров ранее, то уж точно не из этой провинции. Даже перекошенное злобой лицо Мела не могло скрыть от них своего благообразия и достоинства. Он был молод даже по меркам людей, энкеры же, не зная его истинный возраст, вряд ли бы угадали в нем зрелого человека, каждое движение его, осанка и шаг выдавали его принадлежность к высшему сословию. И если и гарем, и смерть, то уж всяко лучше у такого господина, он, быть может, и не мучил бы их сильно.

Тягостное ожидание Пери и Лизочки, дюжины глаз, эти немые, но такие оглушительные мольбы достигли в нем предельной черты:

— Я заберу всех. Сколько за всех?

— Как всех? Зачем всех? — у мадемуазели ноги подкосились, она начала терять равновесие.

Гнусная ирония заключалась в том, что у Мела при себе не было ни золотого.