Глава IV: Поэзия откровений (1/2)
ㅤ ㅤ
ㅤ ㅤ
Дух Рождества восторжествовал в стенах школы. Даже несмотря на то, что во внешнем мире, — в мире магглов, — по-прежнему разворачивала свои знамена разрушительная война: к несчастью, для очень многих от 25 декабря остались лишь слова да воспоминания, зачастую безрадостные и горькие. Мир волшебников был огражден и защищен, и мало кто вмешивался в людские распри. Однако были и те, кто не мог равнодушно смотреть на бесчинства, что творились не только в Европе, но повсюду: они считали, что нельзя игнорировать такую угрозу, хоть человеческое оружие и не способно причинить магическому сообществу особого вреда. Эти маги незаметно оказывали помощь магглам в борьбе с Германией, и, говорят, Альбус Дамблдор был одним из них.
За минувшие недели Минерва закончила оставшуюся работу, ответила на несколько писем с поздравлениями и даже успела приготовить подарки для родных и близких друзей. А еще провела несколько новых вечеров в компании профессора Дамблдора: последнее время он нередко отыскивал повод для дружеских посиделок за чашкой чая, либо шоколада или какао — и все это вкупе с необыкновенными и зачастую экзотическими сладостями. Хотя Минерва и не слыла любительницей сахара и тому подобных лакомств, Дамблдора это никогда не останавливало. В благодарность она показала ему, как правильно заваривать шотландский черный чай горцев с добавлением молока или сливок, и получилось у него, стоит признать, замечательно — и с первого раза, что совершенно не удивило.
О своих опасениях касаемо самочувствия декана, которые брали начало еще с ноября, МакГонагалл старалась не заговаривать, видя его привычное расположение духа и приподнятое настроение. А уж на фоне наступающего праздника и всеобщей рождественской суеты, частью которой была и работа над театральной постановкой профессора Бири, и вовсе стало казаться, что все вернулось в былое русло и причин для тревог больше нет — по крайней мере, хотелось верить.
— Вы любите поэзию, Минерва? — спросил Дамблдор как-то раз, когда они, попивая приготовленный по-шотландски чай, сидели в его кабинете перед зажженным камином, поленья в котором весело потрескивали.
— Да. В наших краях пристрастие к литературе, в особенности национальной, так же обыденно, как и пасмурная погода в горах. Чтение стихотворений, баллад и поэм считается вторым главным развлечением после музыки и танцев.
— А каких поэтов Вы предпочитаете?
— Роберт Бёрнс, Вальтер Скотт, Роберт Фергюссон и, пожалуй, Джеймс Макферсон. Из английских поэтов всегда нравились Уильям Шекспир, Джордж Байрон, Томас Миддлтон… А Вы?
Дамблдор ответил звучно:
Улыбка — горю лишь угроза,
Из-под нее печаль видней;
Она как на гробнице роза;
Мученье сжатое сильней…
Минерва узнала стихотворение Байрона и продолжила за ним с не меньшим энтузиазмом:
Вот меж друзей в беседе шумной
Невольно чаша оживит,
Весельем вспыхнет дух безумный, —
Но сердце томное грустит.
Профессор поднялся и встал у камина. Помолчав, он произнес, перескочив по строкам:
В часы бессонные недуга,
Как яд кипел, волнуя кровь —
«Нет», — думал я, — «страданьем друга
Уж не встревожится любовь»!
Ненужный дар тому свобода...
— Кто в узах жертва старых лет, — подхватила вновь Минерва, глядя на него с некоторым интересом. — Вот воскресит меня природа — и к чему? Тебя в живых уж нет…
…Когда любовь и жизнь так новы,
В те дни залог мне дан тобой:
Печали краской рок суровый
Мрачит его передо мной.
Навек той сердце охладело,
Кем было все оживлено;
Мое без смерти онемело,
Но чувства мук не лишено.
— Браво, — улыбнулся Дамблдор, и улыбка эта отчего-то показалась МакГонагалл грустной. — Теперь и Вы знаете одного из моих излюбленных поэтов. Прошу прощения, что вынудил Вас так внезапно припомнить такую нечасто встречающуюся работу.
— Не извиняйтесь, профессор. Мне понравилось.
— В самом деле?
Она задумчиво помолчала, прежде чем вновь зачитать:
Давно ли цвел зеленый дол,
Лес шелестел листвой,
И каждый лист был свеж и чист
От влаги дождевой…
Где этот летний рай?
Лесная глушь мертва...
Дамблдор взглянул на нее и, отпив чаю, улыбнулся вновь и подхватил:
Но снова май придет в наш край,
И зашумит листва.
— Вы хорошо знаете Бёрнса? — спросила шотландка, удовлетворенно усмехнувшись.
— Уверен, что не так хорошо, как Вы, профессор МакГонагалл.
Продолжая поток размышлений, она не позволила в том усомниться:
В досаде я зубы сжимаю порой,
Но жизнь — это битва, а ты, брат, герой.
Мой грош неразменный — беспечный мой нрав,
И всем королям не лишить меня прав.
Декан прошелся по комнате, заведя одну руку за спину:
Гнетут меня беды весь год напролет.
Но вечер с друзьями — и все заживет.
Когда удалось нам до цели дойти,
К чему вспоминать нам о ямах в пути!
Возиться ли с клячей — судьбою моей?
Ко мне, от меня ли, но шла бы скорей:
Забота иль радость заглянет в мой дом,
— Войдите! — скажу я, — и так проживем!
Последние строки он зачитал особенно задорно, и Минерва хохотнула.
— И ведь он был прав, моя дорогая, — усмехнулся Дамблдор довольно, усаживаясь обратно в кресло и отставляя чашку на столик. — Ничто так не лечит, как вечер в доброй компании.
МакГонагалл кивнула, делая глоток своего чаю.
— Что Вы думаете о том, что остались на Рождество в Хогвартсе?
— Ничего, профессор, — честно призналась она. — Говоря откровенно, я не вижу причин для грусти и уж тем более для тоски, если Вы об этом.
— Но Вы наверняка скучаете по родным.
— Немного. Тяжело было в первые годы после переезда в Лондон, когда я еще работала в Министерстве... Но сейчас я снова в Шотландии. Мне не на что жаловаться, — Минерва внимательно посмотрела на Дамблдора. — И должна сказать, что во многом благодаря Вам.
Он перевел на нее взгляд, который, казалось, слабо мерцал ясным синеватым свечением в полумраке гостиной. По лицу МакГонагалл пробежала оттененная непривычной ей нежностью улыбка, когда она встретилась с ним. Последнее время она часто стала так ему улыбаться, сама того не замечая.
— Я должен один секрет тебе доверить, но сможешь ли смолчать? — зачитал вдруг Дамблдор по памяти вторую сцену пьесы «Оборотень» Миддлтона и Роули и в задумчивости отвел глаза.
— Что ж, — Минерва сделала новый глоток. Напиток уже поостыл. — Молчать умею, сударь.
Ненадолго повисла тишина. Затем профессор, взглянув на огонь, продолжил неспешным и размеренным тоном, словно не желал потревожить царящие в комнате сумерки:
Усердие, что я в тебе открыл,
Твои предусмотрительность и ловкость
В меня вселяют добрую надежду…
Но есть одно, чего ни от кого не скроешь...
Другая вещь — намного глубже,
Приятней и важней.
И все ж жена моя юна,
Однако я — уже старик…