Пауза (2/2)

Татьяна вздыхает, как умеют только добрые женщины постбальзаковского возраста.

— Олег, Олег, — она с укором смотрит на трубящего пионера и сворачивает на тропинку вглубь парка. — Я о нём не слышала с тех пор, как он в армию ушёл. Натворил что-то?

— Да не то чтобы, — Игорь застёгивает куртку. Воздух вокруг с густым ароматом земли и прелых листьев — хоть ложкой режь, влажный, затекает под кожанку, оседает паром при дыхании. Становится зябко. — Наоборот. Думаю, он невиновен. Есть у меня пара мыслишек, вот к вам заехал проверить.

Татьяна кивает и больше ничего не спрашивает. Заправляет полуседую прядь за ухо и говорит:

— Вы не подумайте — Олег, он лучше, чем кажется. Он к нам уже взросленьким попал, лет тринадцать ему было. Вроде смышлёный, но дикий как будто. Родители на машине разбились, поэтому его к нам и привезли. А уж как они там жили — Бог его знает.

Игорь кивает, но сам думает о другом. Юлю Олег как будто бы не интересует, как она сказала: пока людей не убивает — пусть живёт. Но что, если есть другие?

— Дрался часто?

— Мальчишки все дерутся, — пожимает плечами Татьяна. — Но сам Олег первым никогда не лез, только за Серёжу постоянно заступался, а так…

На языке вяжуще расползается привкус лжи.

— И от кого же он Серёжу защищал, если того все любили?

Татьяна смотрит своими огромными серыми глазами снизу вверх, грустно и загнанно, наверное, оттого, что такие, как она, врать не умеют. И точно:

— Ну, всякое бывало. Серёжа ещё рисовал неплохо. Любил это дело. А мальчишки, сами знаете… Отбирали иногда альбом, рвали, может. Да мало ли. Я уж и не припомню. Но Серёжа всегда очень переживал, если его вещи трогали. Расстраивался жутко. Олегу это, понятное дело, не нравилось. Они с Серёжей были очень близки… Не разлей вода.

Юля говорит:

— В загородном доме нам его не достать, нужно выманить. Он редко берёт Волкова на публичные мероприятия. Даже если возьмёт, на нейтральной территории будет проще.

Цифровая крепость оберегает крепость настоящую. Появляться в своём высотном офисе Разумовскому вовсе не обязательно, а всевозможные благотворительные и статусные мероприятия можно отложить до лучших времён.

Выманить нечем, но можно попытаться выкурить.

На обратном пути возле парадного входа казенного учреждения Игорь замечает дворника. Тот лениво метёт дорожку новой метлой и в его сторону не смотрит. На вид — лет шестьдесят, типичный синяк, но ведёт себя тихо, глаза вниз, и так успешно сливается с местностью.

— А это кто? — Игорь кивает на неблагополучного персонажа. Очередному вопросу от любопытного гостя Татьяна заведомо не рада, но, обернувшись, некоторое время не может сообразить, о ком речь.

— Кто? Виктор, что ли? Да дворником у нас работает. А что?

Она как будто действительно не понимает. Игорь незаметно улыбается краешком рта.

— Давно работает?

— Да уж лет тридцать. Раньше, правда, завхозом был. Но лет десять тому назад у него жена умерла, так он совсем… Но выгнать жалко — в девяностые, если б не его знакомства, даже не знаю, что бы мы делали.

На этом Игорь вежливо прощается, а час спустя возвращается с бутылкой водки.

Виктор подношению, конечно, рад, немного напрягается при виде ксивы, но, в общем, дружелюбный настрой не теряет. Они заседают в какой-то подсобке в окружении старых матрасов, столов для пинг-понга и вёдер с кровавыми надписями «вода», «хлор». Игорь не пьёт — ему делается дурно от одного запаха. Тот шибает в нос как-то непривычно резко, аж до самых мозгов. Виктор понятливо кивает.

— Закодировался?

Игорь делает скорбное лицо и ставит гранёный стакан обратно на трёхногую табуретку. Оно и к лучшему — свидетель разговорчивее будет.

Долго ходить вокруг да около не приходится. Сообразив, что мусора интересует Разумовский, Виктор становится необычайно словоохотлив. Оно и неудивительно, ведь первым делом он говорит:

— Да уж, развелось в России пидорья. Как телек не включишь — всё оно, изо всех щелей лезет.

Игорь снимает кепку, навостряет уши. Ни в официальных, ни в желтушных СМИ каминг-аутом даже не пахнет. На сторонних форумах пишут всякое, но а про кого не пишут? Тем более Виктор вряд ли следит за онлайн холиварами. Игорь делает лицо попроще, проще некуда.

— А Разумовский разве из этих?

Внутри неприятно ворочается воспоминание, но Игорь не даёт себе провалиться в него глубже. Он на задании, пусть от какой-то таинственной организации, но всё же. Нужно быть внимательнее.

— А то как же! — бывший завхоз с грохотом ставит стакан и начинает сипло хохотать. — Ты на него посмотри только — дураку всё понятно!

— Ну, так на многих сейчас подумать можно, — Игорь заботливо подливает ещё. — Мода такая.

Виктор глухо хрюкает, выдыхает, чтобы опрокинуть в себя новую порцию, закусывает докторской, а затем отвечает:

— Так я и не думаю! Я точно знаю.

Он говорит:

— Кроме воспиталок его никто не любил, из детей в смысле. Вроде с трёх лет тут, а так и не прижился. Странный какой-то. Ну, странный и странный, а потом лет в десять… Хотя нет, позже, наверно. Короче, признался одному пацану постарше в большой и светлой, так сказать.

Пьяный смех клокочет в щетинистом горле, Виктор утирает выступившие в уголках глаз слёзы. Игорь зачем-то всё-таки хлопает свои пятьдесят грамм.

— Ну, тот, конечно, сразу всё растрепал, и тут такое началось, о… В общем, с тех пор его только ленивый не пинал. Мало ему, видать, было, что рыжий. Хотя знаешь, как говорят: против природы не попрёшь. Всегда в нём что-то такое было… — подбирая слово, Виктор принимается жевать нижнюю губу, улыбается как-то нехорошо — неприятно. Сально. — И в толчок головой макали, и волосы жгли, и рожу квасили, а всё равно — похож на девку, как ни малюй.

На вопрос про Волкова он долго молчит, уже порядком поддатую физиономию вдруг посещает выражение глубокой задумчивости.

— Не знаю, зачем он с Разумовским возился. Хороший парень, спокойный, не лез, куда не надо, и в обиду себя не давал. Но взгляд у него такой был, тяжёлый. На самом деле, дети его боялись, даже те, кто старше был, даже сотрудники некоторые.

Мутный взгляд бывшего завхоза направлен в прошлое. Игорь послушно молчит, ожидая продолжения.

— Он уже взрослым, считай, сюда попал, так что первое время к нему пытались докапываться. Был там такой, Вадик, со своей компанией. Шпана шпаной. В общем, Олег пару раз их послал, а потом они его как-то вчетвером зажали, и тут уж… Так вышло, что я как раз видел.

Он медленно качает головой, потирает ладонью щёку, даже забывает о недопитых двух пальцах на дне.

— Дрался он страшно: до крови, до выбитых зубов, как взрослый прямо. А главное — ни звука. Я такого больше никогда в жизни не видел. Так обалдел, что даже не сразу разгонять их полез. Потом в травме еле отбрехались: какая тут лестница, с пятого этажа упасть — и то целее будешь. Но самое странное было потом.

Остатки водки отправляются по месту назначения. Колбаса из столовки кончилась, поэтому Виктор занюхивает рукавом.

— Я ж их разогнал, ну мне и поручили воспитательную беседу провести. А я не знал, что сказать, Олег-то прав был. Вадика, опять же, давно нужно было на место поставить, а то уж совсем берегов не видел. В общем, начал я какую-то пургу гнать про примерное поведение да про уголовку за побои, а Олег мне и говорит, простите, мол, перегнул, постараюсь, чтобы больше такого не повторилось. Извинился то бишь.

Виктор замолкает и выжидающе смотрит, в его глазах непонимание, но Игорь едва ли может ему помочь. Он вспоминает тот самый тяжёлый взгляд и реакцию Олега, когда Разумовский сказал оставить их наедине. Он вспоминает чёртовы драники.

— В общем, тоже по-своему странный был, — резюмирует Виктор. Он грустно косится на опустевшую бутылку, явно раздумывая, не отослать ли товарища майора за второй. — Мог бы всех под себя подмять, но нет. Разумовский поэтому к нему и прибился, ходил хвостом, а Волков его и не трогал.

Забавно, но теперь ущербный дуэт выглядит в точности до наоборот.

— Встретились два одиночества, — хмыкает Игорь.

— Точно.

Виктор вытряхивает из бутылки последние капли, улыбается, когда Игорь пододвигает ему свой ополовиненный стакан. Вся эта история где-то слишком далеко, звучит слегка наивно, по-дурацки и даже немного забавно. Но лишь до тех пор, пока не накладывается на картинку из загородного дома. Игорь говорит:

— Может, он тоже… Они там с Разумовским любовь крутили, наверное?

— А шут его знает, — отмахивается Виктор. С последней этанольной дозой его настроение неуловимо меняется, наступает следующая стадия опьянения. — Мне уж потом не до них было. Как раз через год примерно, как Волкова привезли, Люба моя заболела, — по сизой от щетины щеке стекает крупная слеза, — эх, Люба…

Ещё полчаса Игорь выслушивает про безвременно почившую жену завхоза и даже даёт поплакать у себя на плече. Вообще-то ему тоже хреново, к тому же весь разговор оставил после себя какой-то гадостный осадок. Не то чтобы Игорь вдруг проникся к кому-то сочувствием, нет, он думает о другом — о себе. О том, что ему повезло нарваться на лютый триггер, о том, что Разумовский, возможно, и не планировал обращать его. Так, может, запудрил бы мозги да отправил восвояси.

На следующий день Игорь предлагает две темы на выбор. Юля чуть хмурит лоб, стучит ногтями по столу и в итоге говорит:

— Нет, сейчас настоящего скандала из ориентации не сделаешь. Несерьёзно. А вот с соцсетью идея хорошая. Я даже уже знаю, к кому можно с этим обратиться. Слив баз данных левым организациям, тесное сотрудничество с МВД, парочка трагических историй на тему… Завернуть в правильный фантик — должно хорошо бахнуть.

На втором часу допроса чудом изловленного помощника Дагбаева кулаки чешутся уже просто нестерпимо. Пустить их в ход недолго, тем более что благостный приход от перерождения уже неделю как сошёл на нет. Однако Игоря вдруг посещает одна занятная идея. Петь он никогда не умел, поэтому достаёт из кармана ксиву и начинает отстукивать ей по ладони ритм. Что ещё нужно делать — непонятно, поэтому Игорь просто смотрит глаза в глаза и в какой-то момент видит, как выражение лица напротив меняется, становится доверчивее и мягче, как кусок подтаявшего маргарина.

— А теперь рассказывай.

И тот рассказывает как на духу, со всеми подробностями закладывает буквально всех — от шефа до шестёрок. К вечеру на диктофоне заканчивается память. Начальство в светлом ахуе, спецы в шоке. По дороге домой Игорь шуршит кленовыми листьями, тихо посмеиваясь кружащему в голове:

«Мент-вампир — работник месяца!»

Юля говорит:

— Я соврала тебе, у Макаровой была не вторая отрицательная.

Её ауди загремела в ремонт, поэтому Юля сидит в квартире Игоря и греет руки о кружку со сколотым краем. В Питере резко похолодало, но Игорь честно пытается в гостеприимство: купил чай и достал с антресоли обогреватель.

— А её-то тогда за что?

Юля зябко передёргивает плечами.

— За то же, за что и тебя. Это её сначала за Разумовским послали. Полгода за ним следила, ждала удобного случая, но… Не получилось.

Голубые глаза, наверное, хорошо смотрятся на красном фоне. Игорь хочет столкнуть тварь с крыши, чтобы проверить. Или будет лучше, если об асфальт расплющит смазливое лицо? В одно кровавое месиво, до полной неузнаваемости, так, чтобы осколки костей вошли в мозг. Игорь пока что не может выбрать.

— Подруга твоя?

— Не то чтобы. Так, общались немного, — Юля делает глоток почерневшего от заварки чая, морщится, но кружку из рук не выпускает. — Но всё равно жаль — хорошая девчонка была.

Вообще-то людей убивать нельзя — Игорь это твёрдо знает, потому и бегает до сих пор по Питеру за всяким сбродом, а не по горам за боевиками. Но Разумовский — не человек, даже если и был когда-то. Поэтому Игорь продолжает размышлять: что, если они встретятся вдали от крыш и высотных зданий? Можно, конечно, и просто руками, но лучше найти что-нибудь тяжёлое. Сначала он сломает ноги…

— Только попробуй!

Юля почти в панике, напряглась, словно сжатая пружина, и смотрит так, как будто сейчас то ли убежит, то ли кинется. Игорь непонимающе моргает, снизу раздаётся глухое «дзинь» — чайная ложечка ударяется о край кружки.

— Хватит стучать! — шипит Юля.

Вообще-то ничего такого он не планировал, но Игорь послушно относит ложку в буфет, возвращается обратно. Он, конечно, теперь тоже тварь, и Юля молодец, что не теряет бдительности.

Но всё равно обидно.

— В следующий раз предупреждать не стану — пристрелю сразу.

Игорь качает головой:

— Да не буду я. Не по-людски это как-то.

Третья неделя начинается с неприятного сюрприза. Сердобольный Фёдор Иваныч просит зайти к нему в кабинет, выглядит довольным, разливает по кружкам чай, достаёт пакетик с батончиками Ротфронт. Повод для радости так себе: помощник Игорю не нужен, но шеф уже всё решил. Боится, что лучший работник месяца окончательно надорвётся.

Стажёр Дима напоминает добродушного щенка ретривера: крутится под ногами, стараясь заглянуть в глаза, слушает, смотря в рот, помахивая воображаемым хвостом от нетерпения. Несмотря на наивность, на ботанские очки и дурацкую привычку всё конспектировать, Дима Игорю нравится. Вот так просто и сразу. Игорь, конечно, вида не показывает — половину вопросов игнорирует, на другую половину отвечает скупо и неохотно, а после заваливает беднягу горой бумажной отчётности. Дима не жалуется, Дима старается, и это подкупает. Игорю даже немного жаль, что им осталось работать вместе так мало. Глядишь, и правда настоящим напарником обзавёлся бы — чем чёрт не шутит.

Но не срослось.

А ещё у Димы обнаруживается талант. В конце рабочего дня, проходя мимо, Игорь замечает, как тот что-то рисует в своём любимом блокноте. Он осторожно подходит ближе и заглядывает через плечо: на кремовом листе лицо подозреваемого. Вроде бы те же самые черты, что у фоторобота, но лицо выглядит куда живее и натуральнее. Игорь склоняется ещё чуть ближе. От Димы хорошо пахнет. Странный запах для одеколона: то ли сладкий, то ли нет. Густой, словно принесённый с собой с кухни кулинарии за углом. Дима пахнет чем-то средним между беляшом и пирожком с повидлом.

Дима пахнет вкусно.

Он оборачивается, потому что с такого расстояния чужое дыхание уже невозможно не почувствовать, смущённо поправляет очки. Игорь заставляет себя сделать шаг назад. Ночью он плохо спит, утром покупает злосчастный пирожок с повидлом, который уже ожидаемо оказывается каким-то не таким. Игорю хочется разбить лоб об столешницу, когда в личном деле Димы он видит первую положительную.

С этого дня запах преследует его постоянно: когда Дима рядом, когда он куда-то вышел, но оставил толстовку рядом на стуле. Игорю кажется, что этот запах впитался даже в его собственную кепку и так отравил всю квартиру. Другие люди тоже пахнут: кто-то лучше, кто-то хуже. Кто-то как Дима. В один прекрасный день Игорь понимает, что готов идти пешком через весь центр, только бы не заходить в метро в час пик.

Недоброжелателей у Разумовского много, но и Юля работает как проклятая: в сети одно за другим начинают всплывать «неопровержимые доказательства» того, что анонимность Вместе — фикция, рекламный трюк. Официального ответа нет долго — почти неделю. Игорь уже начинает подозревать, что дело не выгорело, что Серёжа научился держать себя в руках и больше не плачет из-за обидных слов и разорванных рисунков.

А после, одним бледным утром, Игорь натыкается на анонс пресс-конференции. Очной, открытой, публичной. Игорь долго вспоминает, какое сегодня число, но в результате выходит, что осталось потерпеть ещё три дня. Потом он придёт на конференцию с табельным и застрелит Разумовского.

О том, что будет дальше, он старается не думать.

В последнее время думать у него вообще получается так себе. Стоит хоть немного отвлечься от дел, хоть немного ослабить контроль, как подсознание тут же начинает подкидывать чёрт пойми что. Про такое состояние обычно говорят «витает в облаках». Где витает он — Игорь предпочёл бы не знать. Раскуроченная шея Димы, связанная Юля с перерезанным запястьем… Сами картинки не ужасают, Игорь всё ещё в своём уме и понимает, что не сделает этого.

Но он постоянно думает о том, как это сделать.

Это чувство напоминает скорее жажду, чем голод, настолько, что Игорь практически не расстаётся с бутылкой Святого Источника. Маленькие глотки — как почёсывание комариного укуса: лучше не делают, но на краткий миг обманывают зацикленное сознание. Настроение не поднимается выше отметки «отвратительно», внутри что-то постоянно противно и просяще тянет, здоровый сон теперь только в мечтах, яркий свет болезненно режет глаза.

Игорь покупает себе томатный сок, который никогда не любил. Конечно, из-за нервного напряжения, как на борту самолёта. Игорь находится в зоне повышенной турбулентности. Он никогда не курил и не употреблял, так что вся эта нездоровая тяга к различным жидкостям здорово выбивает его из колеи. Это похоже на туннельное зрение: в фокус попадают лишь даты на календаре и люди с первой положительной. Юля больше не зовёт на свидания, но звонит и пишет каждый день. Осторожно спрашивает про самочувствие.

Накануне пресс-конференции жажда постепенно выходит наружу, превращаясь в фантомный зуд. Умом Игорь понимает, что с кожей у него всё нормально, но не может остановиться — расчёсывает грудь и шею почти до крови, мечется туда-сюда по квартире. На улице идёт мелкий дождь, наверное, выйди Игорь туда, ему стало бы легче. Но наружу нельзя, там слишком много людей.

Около десяти вечера Игорь вдруг вспоминает, что планирует умереть завтра. Сон ему, видимо, не светит, как дожить до утра — не очень понятно, так что скорый конец даже немного вдохновляет. Если есть цель, всегда живётся как-то проще. И умирается, видимо, тоже. Игорь прикидывает, не написать ли записку. Решает, что нет. Его поступок, скорее всего, поймут неправильно, но записку поймут неправильно наверняка. Незавершённые дела остались только на службе. Игорь вдруг понимает, что его смерть по-настоящему огорчит разве что шефа. Ещё, наверное, Диму. И это даже хорошо, но на душе вдруг становится как-то по-особому невыносимо тоскливо.

Всё из-за этой твари.

Игорь представляет, как нажмёт завтра на курок и мозги Разумовского расползутся бесформенным розово-серым пятном по жизнерадостной эмблеме Вместе. Становится чуточку легче.

Мобильник на столе пищит новым сообщением. Номер неизвестен, но Игорь и так знает, кто это.

«Я собираюсь совершить ужасное преступление. Хочу, чтобы ты увидел». И адрес.

Юля на звонок не отвечает, гудки тянутся целую вечность. Потом ещё и ещё одну.

Игорь, конечно, едет, мчится на всех парах, лишь на полпути вспоминая написать шефу. Тот наверняка уже спит, но подмоги Игорь не ждёт и не желает — ему не нужны лишние жертвы, а самому терять уже нечего.

Только бы Юля была жива.

Разумовский не будет приглашать посмотреть на труп, о нет — с его извращённой фантазией можно ожидать чего угодно. Но Игорь старается не накручивать, повторяя в такси как мантру, что Юля жива и всё будет в порядке.

Это снова загородный дом, скорее мини-дворец, чем дача. От этого начинает дёргаться глаз. Свет горит лишь на втором этаже. Игорь чувствует подступающую тошноту и металл во рту уже на лестнице, с трудом сглатывает, но упрямо идёт вперёд.

В комнате полумрак, тихо играет музыка. Мужчины и женщины, все хорошо одетые, все в масках, спят в креслах, на полу, на стульях у круглого стола. У некоторых на шее багровеет небольшой свежий надрез.

В комнате пахнет кровью.

Умопомрачительно, тяжело, невыносимо.

Масонской ложе сегодня не повезло, но Игорь упорно всматривается в бледные лица, пытаясь понять, можно ли ещё помочь. Ему дурно, жидкая слюна булькает в горле, внутренности болезненно сводит в предвкушении. Пятикратные перегрузки в комнате: Игорь чувствует, как его тянет опуститься на колени, поближе к спящей на стуле женщине, чей запах, перебивая все прочие, горячей волной бьёт в голову, затекает сладким ядом под язык.

Игорь заставляет себя взглянуть на Разумовского.

Тот танцует на столе в такт плавно шагающему ритму. Глаза прикрыты, в руке бутылка шампанского. В его движениях, по сути самых обычных и даже скупых, сквозит гипнотическая притягательность, как у видения в трансе, — нереальная. И, уж конечно, нечеловеческая.

На кровососов гипноз не действует, но Игорь в этом уже не уверен, потому что отчего-то до сих пор сжимает пистолет в опущенной руке. Разумовский танцует босиком, под расстёгнутым воротом рубашки иронично блестит перекладиной крест.

У Игоря кружится голова, он смаргивает набежавшую муть и пытается сфокусировать взгляд. Пальцы как ватные, непослушно ложатся на курок, когда перед прицелом вдруг стеной вырастает Волков. Дуло упирается ему в грудь, но в чёрных глазах ни тени страха.

Музыка на мгновение останавливается. Разумовский открывает глаза и расплывается в довольной улыбке, цепко ловя взгляд Игоря холодными глазами. Он опускается на стол, ложится спиной и, запрокинув голову, говорит:

— Выпьешь со мной?

Белоснежная шея изогнута слишком соблазнительно. Переломить бы. Но стоит Игорю дёрнуться, и ему самому переломят хребет — с Олегом ему не тягаться, не в нынешнем состоянии уж точно. Тот делает единственное точное движение, заламывает запястье, отбирая пистолет, и отходит к стене. По пути ему приходится перешагнуть два бесчувственных тела.

— Они мертвы?

Игорю хочется вцепиться себе в руку, зубами до крови. Только это не поможет.

— Нет, что ты, — тянет Разумовский, словно обидевшись. — Разве что один-двое.

Он свешивает голову с края, смотрит пьяно, расслабленно от уверенности в собственной победе. В полумраке его волосы отсвечивают красным, зубы в улыбке оттенка надгробного мрамора.

— Ты же не думаешь, что я бы позвал тебя, будь тут одна падаль?

— Я убью тебя.

Игорю кажется, что он сейчас задохнётся или сойдёт с ума. От мелодичного смеха Разумовского у него дрожат кончики пальцев, трещат виски и волосы встают дыбом.

— Смешно, — успокоившись, тот вытирает уголки глаз и мягко, как ребёнку говорит: — С нашей последней встречи прошёл почти месяц. Так не пойдёт, Игорь. Ты ещё так молод — тебе нужно хорошо питаться.