Глава 10. Flamboyant (2/2)

Чем руководствуется Анжуйский, который утверждает, что верит в Бога? Я видел его лицо после мессы — словно из прозрачного хрусталя. Его светоносность показалась мне театральной, как и все остальное в нем, но его театральность — это его естественность, как ложносочиненность Наваррского — его правдивая правда. Возможно, я сравнивал не тех Анри друг с другом. Гиз не дробится, не полиэкранирует, не множит смыслы, он такой гомогенный, как будто внутри него памятник. Он верит в силу своих ляжек и солдат, и на самом деле правильно делает. Как говорит наше звездное высочество: сила — это сила.

Шико нашел его на парковке, в последнем акте того дня.

Анжу и принцесса — центральная пара в ядовитом танце. Остальные предоставили им площадку, любуясь их близнецовой красотой, втайне надеясь на скандал в качестве эффектного завершения вечера. Скандалы — такая же неотъемлемая компонента светской жизни, как смокинги и бриллианты. Скандалы, собственно, и есть светская жизнь.

Франсуа красуется неподалеку в ореоле насмешливости (Бюсси испарился, у младшего принца всего три тени). Если он ждет сестру, по нему этого не скажешь. Он мог бы пить кофе с таким лицом или топить щенят. Вряд ли он стал бы менять свою самодовольную морду ради щенят. Герцогиня Неверская, которая оттеняет принцессу, разместила на губах эпитафию любезной улыбке и краем глаза косится в свой телефон. Другим глазом она косит на Сен-Люка и, кажется, он поблескивает в ответ (любопытно). Глаза у нее зеленые, как раскрашенное стекло. Короткая стрижка, редкая для женщины, привилегия высокого дворянства и умеренной свободы от мужа; ее мужа никто не видел. Возможно, у них с Монпансье один и тот же удобный муж.

Анжу (со сложенными на груди руками):

— Странно, что Франсуа сопровождает вас, сестра. У вас есть жених. Теперь он ваш единственный спутник на всю оставшуюся жизнь.

Ему нравится представать судьей в колпаке, выносящим приговор. Быть женщиной еще хуже, чем быть педерастом. У него есть власть уязвить ее, и он выглядит триумфально.

Принцесса Маргарита, с мелодичной интонацией:

— Разве вы не знаете, что король Наваррский равнодушен к моде?

— Люди меняются. Герцог де Гиз тоже был равнодушен к моде.

Таран намека пролетает мимо нее, как пылинка; глаза — чистейший родник. Говорят, испанской инфанте сделали суровое замечание за несдержанность, когда она расплакалась. Инфанте было два года. Их учат лгать и лицемерить с колыбели, верно?

— Я думала, герцог Гиз пришел к вам, чтобы помириться с вами, братец, — отвечает она бестрепетно. — Вы были близкими друзьями. Напомните, что между вами произошло?

Слово «близкими» сманеврировано, затянуто в черную кожу и латекс и бренчит цепями, как Можирон. Монпансье тоже намекала на это. Есть ли хоть один горячий парень в Париже, которого Анжу не трахал? Вот правда, мне уже интересно, кто этот редкий индивид, не рухнувший к его ногам с цветами и признаниями из сентиментального романа, которые Анжу смахнет, как крошки с тарелки, когда пресытится.

Маков цвет вспрыгнул на его щеки (кожа у него предательская).

— Абсолютно ничего, — беспомощно ответил он. — Иногда пути людей расходятся.

— Иногда ширинки людей расходятся, — вставил Алансон. — А некоторые люди способны понравиться другим только ртом и задницей. Они даже не стараются. Простите, дамы, что я употребил вульгарное слово, но иначе не скажешь.

— Я ничего не слышала, — сказала Неверская.

— Я тоже, — сказала Маргарита, по роскошным пухлым губам скользнула улыбка. — И все же как вам не стыдно, брат?

Алансон улыбнулся ей в ответ странной хитроватой улыбкой, как избалованный ребенок своей матери, которую он заставил купить ему мороженое до обеда.

На скуле принцессы Шико разглядел синяк, спрятанный вуалью вечера и косметикой.

В пятнах сумерек легче скрываться, и когда тебя оскорбляют.

Анжуйский сильно сглотнул, сдавил кулаки, раздул ноздри и… Укрылся, вдобавок к черным и серебристым полосам вечера, порнографическим надуванием губ, извилистым жестом и тем противным голосом, который застыл на стыке мужского и женского:

— Зачем мне стараться, лапуль? Все и так прекрасно получается. Вам, мужчинам, многого не нужно.

Алансон соединил ладони в пародии на аплодисменты.

— Браво, Анри. Поделись подробностями в колонке для дамского журнала. Уверен, ты многому можешь научить наивных институток.

— Ах, не спрашивайте меня о подробностях! Все мои истории пронзят ваше сердце.

И под этим кривлянием (его лица, его голоса, его тела, которое извернуло плечи, как у балерины) Анжу успокоился и вдруг вылез из перламутрового кокона, в котором вместо мозгов у него были опилки, и свесился наружу, как занавеска из окна:

— Мадам, вы передали мое послание вашей сестре? — мужским голосом. — Она прочитала?

Шико не сразу понял, что он обращается к Неверской.

Герцогиня по-кошачьи медленно моргнула на него.

— Она занята приготовлениями к свадьбе, монсеньор, — ее голос был высоким контральто. — Как вы знаете, она выходит замуж за герцога Гиза.

Морщинки на лбу принца переодели его в недоумение, потом в досаду.

— Я имел в виду вашу сестру Мари.

Она едва глянула на него.

— Мари тоже занята приготовлениями к торжественной церемонии, — абсолютная серьезность превратила ее ответ в насмешку. — Она выходит замуж за принца Конде.

На лице Анжуйского появилось то близорукое выражение, которое равноценно у других долгому плачу.

— О, — только и выдохнул он, и было непонятно, знал ли он о том, что сказала ему герцогиня, или он просыпал все слова.

Неверская зачем-то кивнула ему, как собрату-заговорщику. Сцена приобрела оттенок абсурда. Что ему нужно от мадемуазель Мари Клевской? Ночь любви с участием фаллоимитатора? По небу заскрежетали контуры луны, размытые дымом. Шико вдруг подумал: столько дыма; где же источник огня? Если все они лишь отражают пожар…

Маргарита сказала Анжу:

— Мне нужно серьезно поговорить с вами.

Он вернулся к опилкам.

Жеманно:

— Серьезно — со мной? Вы же знаете, что я не способен сосредоточиться ни на чем важном.

Принцесса слегка закатила глаза.

— Вы не против, если я приду завтра утром?

— Я не заглядываю так далеко вперед.

— Вы будете один?

Он помахал ресницами:

— Откуда же я знаю, дорогая? Но попробуйте зайти.

— Ваше утро начинается в полдень?

— После двух часов.

Зеркальный ритуал вежливости: его поклон, ее реверанс. Они невозможно красивы, особенно рядом друг с другом, напротив друг друга. Я почти верю в их кровосмесительные удовольствия. Я почти верю во все теперь. Дегенераты.

Разбредание по лимузинам похоже на отступление войск. Сломанные солдатики и истрепанные куклы отправляются по коробкам.

Анжуйский невыразительно оглядел их и невыразительно кивнул Шико.

— Скажите водителю, что мы едем в отель, и садитесь со мной.

— Ваше высочество не проведете ночь в Лувре? — спросил Келюс; его усыпанные блестками веки оттенили неприязненный взгляд на Шико.

Остальные поддержали неприязнь, только Шомберг лукаво усмехнулся и даже вроде как подмигнул Шико, или любая эмоция на его ехидной физиономии казалась заговорщической. А Сен-Сюльпис где-то потерялся, скатившись потускневшей бусиной с ожерелья принца.

Принц покачал головой, сказав по-детски:

— Я не хочу домой.

Проблема в том, что когда эти дети играют, течет не клюквенный сироп. Однажды взаимные наскоки Анжу и Алансона могут разродиться гражданской войной.

В машине Анжу квелый и кислый, переливается всеми гранями скуки. Руки сложены на коленях, как у школьника. Неизящная безвольная поза. Что не так с его высочеством? Этак мы перестанем красить губы, как какой-то крестьянин. Кощунственная мысль.

— Зачем вы краситесь? — спрашивает Шико.

— Я бледный без косметики, — как будто через силу отвечает Анжу.

— Разве не все такие?

— Не все. Если вы накрасите губы помадой, то будете похожи на клоуна.

— Спасибо, монсеньор. По счастью, это цель моей жизни.

— Вам можно накрасить глаза, — снова через силу и с тяжелой серьезностью. Он нервным, неосмысленным жестом касается своего лба, приоткрывает рот, как будто хочет что-то сказать, и…

Ничего не говорит.

Шико неуютно с такой версией принца. Он пробует дать пищу беседе:

— То, что вы не бледный, стоит косых взглядов?

Принц сводит плечи, легонько вздрагивает; вздыхает и задирает голову. Совершенно не в ладу… со всем. И наконец говорит:

— Подайте мне сигарету и не обращайтесь ко мне.

Смотрит в окно, в дым, выдыхает дым. Какой-то подавленно безликий. Почему он мне выкает? Что происходит на изнанке его черепа? Я нужен ему для сеанса взаимного молчания? Есть ли вероятность, что он расплачется, соблазняя меня своей уязвимостью?

За тонированным стеклом мелькают жемчужины фонарей и фар. Не знаю, куда мы едем, в какой отель. Жизнь в мерцании этого человека — нестабильный поток, в нем теряются предметы и меняются смыслы.

Примерно через двадцать минут, из-под черного муслина, он вдруг молвит:

— Садитесь рядом со мной и возьмите мою руку.

Я не слышу сексуального намека, он даже не смотрит на меня, но для этой цели больше подошла бы его собака Нарцисс, в гладкую шерсть которой он любит бездумно, не глядя, погружать пальцы. Нарцисса здесь нет, а значит, я должен заменить его собаку. Выбрал бы кого-нибудь с шелковистой шерсткой, например, Келюса, который мучается от ревности. Но я сомневаюсь, что принц думает о его чувствах. Вероятно, о чувствах некой ледяной блондинки он тоже однажды неосмотрительно не подумал. Его вертлявое блядство может дорого ему обойтись. Кто грозился устроить ему веселую жизнь по телефону, а его высочество только презрительно усмехнулся?

— Давайте я лучше загадаю вам загадку, — сказал Шико. — Кажется, вы их любите. Кто вас так ненавидит, что мог бы воткнуть вам ножницы в глаз?

— Не знаю, — равнодушно ответил принц; голос его глухой и пустой. — Любой.

— А если подумать?

— Мне сейчас не до ваших загадок.

Ну да, ты доказываешь в уме теорему Ферма. Вот дурак. Прозевает опасность под самым носом.

— Герцогиня Монпансье, — с нажимом сказал Шико, ощутив твердую почву рациональности, которую Анжу выбивал у него из-под ног.

Принц нахмурился на него и сдвинулся на сиденье; в гримасе больше недоумения, чем беспокойства. Покачав головой, он нырнул обратно в апатию.

— Как быстро вы стали придворным сплетником, сударь.

— Ой, — сказал Шико. — Сейчас было больно. Вы помните, что я всегда говорю вам правду?

Герцог поковырялся в нем незаинтересованным прищуром.

— Она не так уж меня ненавидит.

— Она ненавидит вас гораздо сильнее, — он очень оживился и захотел есть (можно ли заказать ужин в отеле?). — И она принадлежит к могущественной семье. Я думаю, что вы ходите по минному полю и совсем не смотрите себе под ноги.

Он неосознанно потянулся вперед и почувствовал тепло его тела. Он очень близко, к нему очень хочется прикоснуться. Но не в духе: я хочу что-то погладить, и ты сгодишься.

Анжу подался назад; застывший, ничего не выражающий взгляд развернулся к темному стеклу.

— Мне плевать, — сказал он.

Он порылся в кармане брюк и вытащил пластиковый квадратик с белым порошком.

— Держи мой телефон, я на нем дороги сделаю.

Шико сложил руки на груди.

— Нет, — сказал он.

Анжу тоже слегка взбодрился.

— Тогда пошел вон.

— Машину остановите или мне на ходу выпрыгивать?

Анжу сложил руки на груди.

— Не остановлю.

— Ну, тогда на ходу. — Шико потянулся к дверце. — Желаю вам приятно удолбаться нахрен, если вы такой идиот. Две извилины в мозгу — ебля и стафф, да? Вся жизнь на автопилоте. А мог бы горы сворачивать.

В салон ворвался грязный бензиновый ветер. Помирать не хочется, но что же поделать.

В размытых контурах реальности — мысль о везении.

Принц шарахнулся к нему и схватил его запястье, сжав до боли.

— Стой, не глупи, — тяжело продышал он. — Я не серьезно.

Шико захлопнул дверцу, отрезав их от шума шоссе. Анжуйский все еще держал его; между их лицами было всего несколько вдохов. Если немного податься вперед к нему…

Герцог отпустил его и откинулся на сиденье, выгнув шею назад, не отрывая от него взгляда — томного, тяжелого, чем-то пугающего.

— Ты бы выпрыгнул, — сказал он без знака вопроса. — Кто из нас идиот?

— Почему я тебя терплю? — вырвалось у Шико.

В животе варилось чувство, похожее на похоть, и острая тоска, которую вызывал в нем придурок, танцующий по минному полю.

Принц усмехнулся (благо, хоть немного ожил).

— Я тебе нравлюсь, — сказал он.

— Взаимно, — сказал Шико.

Улыбка вырвалась на губы — широкая, полнокровная, наверное, слегка невменяемая.

Он не заметил, кто из них рассмеялся первым.