ГЛАВА 15. На золотых крыльях (1/2)
ГЛАВА 15. На золотых крыльях
«Лети, мысль, на золотых крыльях;
лети, отдыхая на горах и холмах,
где воздух напоен теплом и нежностью,
сладостным ароматом родной земли!»
(хор рабов из оперы Верди «Набукко»)
3 июня 1989 года
Париж, Опера Гарнье — Елисейские поля
Кипенно-белая рубашка, поданная руками Анхеля, пахла свежим морским бризом… Руди медленно застегивал пуговицы, глядя в зеркало, но видел не свое отражение, а любовника, стоящего за его спиной чуть поодаль. Это отвлекало, и он уже два или три раза промахнулся мимо петли.
Времени на сборы оставалось все меньше. Колонна терпеть не мог опаздывать, но долго боролся с искушением послать Оперу к чертовой матери. Позвонить в гараж, отпустить водителя и заодно сообщить Вито, что ему придется выполнять придворные обязанности и развлекать тетушек без его участия… он же проведет вечер субботы именно так, как собирался — с Анхелем… За плотно закрытыми дверями они будут делать все, что захотят, а если и выберутся из дома, то абсолютно точно не ради бельканто какой-нибудь оперной дивы. Летние вечера в Париже созданы для того, чтобы гулять по набережной и бульварам, смотреть на пышные закатные краски и переливы иллюминации на фасадах домов, церквей и театров, пить прохладный сидр или белое вино на открытых террасах… и целовать друг друга где-нибудь в дальней аллее садов Тюильри и Пале Рояля.
— Позвольте, я помогу вам, синьор Родольфо… — певучий голос проник в его сознание, и рука Анхеля мягко прикоснулась к плечу…
— …Родольфо? Дорогой, ты меня слушаешь?
Руди моргнул и обнаружил себя сидящим в бархатном кресле в глубине ложи посреди затихающего шума зрительного зала Оперы.
Громадная люстра под расписным потолком начала меркнуть, из оркестровой ямы долетели последние звуки настраиваемых инструментов, и по залу пробежал взволнованный гул публики перед поднятием занавеса.
На предплечье Руди покоилась морщинистая лапка тетушки Бригитты, затянутая в черную кружевную митенку. Добродушное круглое лицо пожилой родственницы, наполовину скрытое траурной вуалью, выражало обеспокоенность…
— Что ты сказала, тетя? Прости, я задумался и прослушал…
— Мальчик мой, что с тобой? — участливо спросила тетушка. — Ты не болен?
Родольфо не понадобилось отвечать — Вито, сидевший с другой стороны и опекавший тетушку Лу, был начеку и выручил брата:
— У Руди кошмарная мигрень из-за жары, вчерашней грозы и всех этих хлопот с нашими активами… не волнуйся, тетушка, он уже принял таблетку, скоро должна подействовать.
— Ах, тогда, наверное, не стоило тебе ехать на концерт! — всполошилась Бригитта. — Лучше бы полежал дома, с грелкой на ногах и холодным полотенцем на лбу!
— Ах, Гитта, хватит нести чушь! — вмешалась Лу: она считала нужным оспорить любое мнение, высказанное сестрой, даже если та говорила, что куры клюют зерно. — Негоже мужчине из семьи Колонна лежать дома и охать! Музыка — вот лучшее лекарство от мигрени! Тем более — Верди… ах, наш бедный Никколо так его любил!
Тетушка Лу извлекла из сумочки надушенный платок и демонстративно прижала к лицу, подсматривая одним глазом, выражают ли остальные положенную скорбь.
Руди послушно опустил голову и прижал пальцы к глазам, и вдруг поймал себя на странном переживании — оказывается у него, как и у Анхеля, имеются собственные назубок заученные жесты и подобающие случаю выражения лица… а лучше сказать — маски. Значит, он и сам не так уж свободен, как привык о себе думать… Эта мысль огорчила и одновременно обрадовала, поскольку сближала его с Анхелем.
Вито не мог до него дотянуться через голову тетушки и ограничился выразительным взглядом: мол, братец, хватит уже, можешь поднять царственные очи.
Тем временем зал грохнул аплодисментами: дирижер поднялся на подиум и поклонился зрителям. Обе тетушки и брат восторженно зааплодировали вместе со всеми, Руди же растерянно смотрел на свои руки, словно позабыл, как хлопать.
Взгляд остановился на квадратных запонках из черненого золота с мелкими дымчатыми бриллиантами, и он вновь уплыл из Оперы в Башню Рыб…
…Закончив застегивать пуговицы на рубашке Руди, Анхель снова мягко отстранился и спросил:
— Какие запонки тебе принести, мой господин?
— Хочу, чтобы ты выбрал их сам, на свой вкус…
— И галстук?
— И галстук…
— И булавку.
— И булавку…
Длинные ресницы опустились в знак послушания, и Руди одновременно возжелал встряхнуть любовника за плечи и потребовать, чтобы он смотрел на него, смотрел, черт побери! — и ничего не делать, наоборот, насладиться этой непривычной, сводящей с ума покорностью… выпить ее до дна, мелкими глотками… впустить в свое сердце и перемешать со своей кровью.
Тело яростно запротестовало, когда Анхель отошел на несколько шагов, чтобы открыть ящик комода, где хранились галстуки, и другой, поменьше — предназначенный для запонок и галстучных булавок. Руди как под действием гипноза, как будто его потянула невидимая струна, пошел за ним, встал рядом и стал смотреть, на каких аксессуарах Анхель остановит свой выбор. Он загадал свои варианты, чтобы отвлечь ум этой неожиданной игрой и назначил внутреннюю ставку.
«Если мой и твой выбор совпадут полностью, я никуда не поеду…» — едва не проговорился он вслух, и с нарастающим волнением и азартом, какого не знал даже за рулеткой в Монте-Карло, затаил дыхание.
Для начала Анхель внимательно осмотрел всю галстучную коллекцию… галстуков было много, не меньше пятидесяти, но он не усомнился в своем выборе. Черный, строгий, с одноточечным шитьем, от Кристиана Диора…
«Да! Умница!» — возликовал Руди, но тут же сообразил, что выбор галстука и для него самого был наиболее простой задачей — с учетом траурного повода. Теперь осталось два шанса из трех, что Анхель не ошибется, и Родольфо незаметно скрестил на удачу пальцы.
Запонки в его коллекции занимали столь же важное место, как серьги в женском гардеробе. Колонна любил их не столько за функциональность, сколько за изящество работы и блеск драгоценных камней…
Анхель задумался, и, размышляя о чем-то своем, строя одному ему известные алгоритмы выбора, касался кончиками пальцев то одной, то другой безделушки, и каждый раз, когда волшебные пальцы замирали, Руди как будто прошивало током.
«Нет… не эти! И не эти ради бога! Так… уже теплее, чуть правее… ну же? Ты совсем близко!» — лоб Родольфо покрылся испариной от столь непривычного способа управления. Через внушение на расстоянии, посредством напряженной мысли, он еще никогда никому не навязывал своей воли.
— Я думаю… вот эти подойдут, мой господин. Из черненого золота и с дымчатыми бриллиантами…
В этот момент Руди почти что испытал оргазм, и его ликование едва не сделалось очевидно Анхелю, не подозревавшему, что его господин и любовник заключил сам с собой очередное пари.
«Да-да-да! Ты и правда умеешь читать мои мысли, о волшебник-джинн! Давай же, не подведи меня в третий раз! И я вознагражу твои старания своими!»
Увы… может быть, слишком сильное желание и напряжение воли господина сбило джинна с толку, но в третий раз магия не сработала. Среди галстучных булавок Анхель выбрал не золотые крылья, задуманные Руди, а… голову быка. Руди любил бычью булавку, очень любил — она была подарена ему матерью на двадцатилетие, в других обстоятельствах он бы и сам отдал ей предпочтение, но сейчас ошибка Анхеля показалась полным провалом. И может быть, преднамеренным провалом…
«А-а, значит, ты меня просто подразнил, но на самом деле не хочешь, чтобы я остался! Предпочитаешь сидеть тут в одиночестве? Ну и сиди!» — внезапный приступ обиды и чисто детского гнева обжег грудь Родольфо и вызвал в горле сильный спазм.
Он кое-как проглотил удушливый комок и сухо сказал:
— Нет, эта не подойдет… отойди, я выберу сам.
— …Ах, какой чудесный хор! Послушай, Руди, не спи! — тетушкин острый локоть воткнулся Родольфо в бок, точно гарпун в акулу.
Насильно вырванный из своих грез, он с трудом сосредоточился на происходящем на сцене, где множество голосов синхронно выводили подобие утешительной колыбельной:
— Лети, мысль, на золотых крыльях… лети, отдыхая на горах и холмах, где воздух напоен теплом и нежностью…
Музыка была такой приятной, а пение — таким печальным и чувственным, что на глазах у Руди выступили слезы… он знал эту мелодию в симфоническом исполнении, но не помнил название, и заглянул в программку.
«Хор рабов из оперы «Набукко» — было выведено золотыми завитками каллиграфического шрифта…
— Да вы издеваетесь, что ли! — пробормотал он вслух и, захлопнув злосчастный буклет, испытал внезапное и непреодолимое желание покинуть ложу. Ему было нужно хотя бы выкурить сигарету.
— Прошу прощения, мои дорогие… — Руди встал и, не взглянув на брата и тетушек, стремительно вышел. В фойе его немедленно ослепила вспышка блица — и на акулу накинулась целая стая голодных пираний…
— Синьор Колонна! Синьор Колонна! Пожалуйста, несколько слов для нашего издания… Это правда, что принято решение о передаче миноритарных долей бизнеса американцам? Синьор Колонна, поясните для нашей газеты, состоится ли встреча директоров с профсоюзом? Синьор Колонна, пожалуйста, для «Франс Диманш»! Как вы прокомментируете слухи о вашей скорой свадьбе с мадемуазель Ламберто?
— Оставьте меня в покое! — прорычал Родольфо, потеряв остатки терпения — и особенно остро пожалел, что рядом нет его джинна, который магией Самума разметал бы всех этих надоедал к чертям собачьим…
По счастью, рядом оказался брат, выскочивший из ложи следом за Руди. Он не то чтобы принял огонь на себя, но привлек внимание охраны, прохлопавшей атаку коко… и более чем ловко отправил пишущую братию за справками «к пресс-секретарю».
— Пойдем… ну, пойдем же! — Вито уволок брата за спасительные двери мужской уборной и подступил к нему с расспросами:
— Эй, ты в порядке, Акула? Может, тетушка права, и тебе правда лучше было остаться в постели, мммм?
— Нет! Я и так повел себя как чертов эгоист, и не хочу, чтобы…
«Анхель считал меня сексуальным эксплуататором!»
-… чтобы тетушки потом припоминали мне, что я с позором сбежал из Оперы… да и тебе тоже достанется. Нет, Родольфо и Витторио Колонна не могут позволить себе ничего подобного.
— Звучит очень грозно… — хмыкнул Вито. — И очень по-колонновски… в духе отца. Но меня-то ты не обманывай, братец, я тебя как облупленного знаю почти три десятка лет! Тебе хочется сейчас лежать в постели со своим Аладдином, или как ты там его называешь… а приходится сидеть в Опере с тетушками, вот тебя и разрывает на части… скажи, что я не прав!
— Ты прав… — Руди выдохнул и, в порыве минутной слабости, припал головой к плечу брата, надежному, как скала:
— Витооо… я… не знаю, что со мной творится… я никогда… никогда в жизни так не западал ни на одного парня… Он с ума меня сводит! Ничего, ровным счетом ничего не делая для этого, веришь?
— Верю, я же его видел… позволь полюбопытствовать, Акула: где, в акватории какого моря ты выловил эту редкую жемчужину?
Руди помотал головой, не отрывая ее от братского плеча, и вздохнул:
— Это долгая история.
— Так расскажи мне ее!
— Ну не в сортире же!
— Здесь нет никого, кроме нас, все Верди слушают…
— Да… и коко подслушивают под дверями! Я вообще не уверен, что вправе говорить об этом — ни с тобой, ни с кем-либо еще из близких… Могу сказать только одно — взять его к себе в… помощники мне завещал наш отец.
— Что?! Отец? Как… как это так?..
— Тсссс… На этом пока прерву дозволенные речи… Оставь свои расспросы, я и сам еще далеко не во всем разобрался…
— Эй, к чему эта дурацкая таинственность между нами?
— Ну значит, есть причина! — огрызнулся Руди и сейчас же сменил тон:
— Обещаю тебе, брат — со временем ты все узнаешь… А если мне потребуется помощь, ты будешь первым, к кому я приду за ней.
— Ладно… — уступил Вито и сейчас же выдвинул встречное условие: — Акула, только ты уж не бросай меня одного ужинать с тетушками! После Верди я этого не вынесу… Если ты решил дать своему Аладдину как следует отоспаться, то будь последователен в своем решении!
— Буду… И что ты предлагаешь?
— Давай сперва поужинаем у тетушек — это много времени не займет, ты же помнишь, как у них кормят — а потом пойдем в «Колизей»… и как следует напьемся в память об отце!