ГЛАВА 5. Поминальный обед (1/2)
ГЛАВА 5. Поминальный обед
24 мая 1989 года,
Марсель, Ля Корниш, дом семьи Колонна
Когда гроб с останками Морского Никколо вынесли из Кафедрального собора и погрузили на катафалк, чтобы везти на кладбище Сен-Пьер, корабли, стоящие в порту, проводили процессию протяжными гудками. Хриплые басы сухогрузов и танкеров, альты лайнеров и паромов слились в единый долгий и скорбный хор — настоящую мессу по человеку, всю свою жизнь посвятившему истовому служению морю и транспортному флоту… По крайней мере, именно так патетически закончился телерепортаж с похорон.
Нечто подобное написали и все марсельские газеты, посвятившие траурному событию не менее двух колонок в передовице: «Влюбленный в море», «Прощай, Морской Никколо!», «Марсельские моряки оказали Никколо Колонне королевские почести», «Сердце, отданное кораблям», и дальше в том же духе.
Финансовые издания дополнительно поместили сообщения о грядущем внеочередном совете директоров и последующем собрании акционеров, в связи со сменой руководства «Судоходной компании морских перевозок Колонна».
Глянцевые журналы, посвященные светским сплетням и жизни знаменитостей, не были столь деликатны, и жареную тему внезапной кончины главы одного из богатейших семейств Западной Европы и Северной Африки обсасывали со всех сторон, не скупясь на пикантные намеки. Так, «Депеша Юга» приводила высказывания «неназванного источника», что смерть Никколо Колонны «вызывает много вопросов, поскольку произошла за пределами Марселя при странных обстоятельствах», во «Французском воскресенье» сокрушались, что теперь, вероятно, будет остановлено кинопроизводство красочного сериала о пиратах Средиземноморья, которые Колонна-старший спонсировал из личных средств, и потому сам входил во все детали — от съемочных локаций и декораций до подбора актеров… И «если в его завещании не окажется специальных указаний о судьбе этого многообещающего проекта, его придется свернуть».
Ну а «женские Библии», вроде «Элль» и «Мари Клер», задавались совсем другим вопросом: как события в семье скажутся на статусе «одного из самых известных холостяков — и несомненно, самого завидного жениха Франции, Родольфо Колонны». Оба издания сходились во мнении, что либо подозрительно долгая помолвка «красавца Руди» с Соньей Ламберто, дочерью итальянского магната-металлопромышленника, наконец-то завершится свадьбой, либо… «у невест Франции появится золотой шанс».
Поминальный обед для семьи Колонна, по случаю похорон патриарха собравшейся в расширенном составе, давали в основной марсельской резиденции, в ста метрах от моря — и совсем недалеко от Старого Порта. Кроме трех колен близкой родни с юго-востока Франции, средней родни из Лацио и дальней из Апулии, проводить Никколо в последний путь и поднять кубок в его честь прибыли также близкие друзья и те, кто рассчитывал в будущем породниться с одним из представителей клана. Пришло и двое-трое проверенных журналистов, после долгих споров все-таки получивших аккредитацию для освещения семейного слёта.
Места и угощения хватило всем — тем более, что хозяйка дома и мать семейства, синьора Мария Долорес, благоразумно распорядилась подавать поминальную трапезу не в комнатах, а в саду, под тентом. Повара, хотя и готовили обед, проливая слезы по внезапно усопшему патрону, расстарались на славу, и в результате угощение оказалось настолько обильным и вкусным — по-итальянски, в точности, как любил Никколо! — а вина, сопровождавшие каждое блюдо, настолько тонкими и легко пьющимися, что застолье затянулось.
Ясный майский день, пропитанный цветочными ароматами и соленым бризом, неудержимо клонился к вечеру, жара сменилась приятным теплом, оранжевое солнце, завернувшись в перламутровое кружево облаков, уходило в залив… но в доме семьи Колонна все еще продолжались поминки, уже отчасти напоминавшие день рождения или свадьбу. Морскому Никколо наверняка бы это понравилось: он всегда говорил, что не хочет слышать на своих похоронах никаких рыданий и пафосных речей, и тем более — видеть заплаканных лиц, ведь смерть — это ни что иное, как долгожданная встреча с Богом, переход из земной юдоли, полной боли и тягот, в мир вечной радости и блаженства!
«Не оскорбляйте же мою веру своими слезами, дети мои, и когда мое тело опустят в могилу — садитесь за богатый стол, ешьте, пейте, радуйтесь и прославляйте Создателя!» — примерно такими словами отец обычно завершал свои наставления за воскресным обедом, после семейного похода на мессу… Родольфо отлично это помнил; но слёзы наворачивались на глаза не от умиления, и не от грусти по невозвратно ушедшим дням беспечного детства и юности, а от жгучего стыда за отцовскую ложь. За то, какой же фальшью оказалось демонстративное благочестие Никколо Колонны.
Хорошо еще, что все дни до похорон, и сегодня, с раннего утра, Руди крутился как белка в колесе и не имел ни минуты покоя. Хлопоты, связанные с организацией погребения, и сотни деловых вопросов, которые приходилось утрясать один за одним (а они все росли и множились, как грибы после дождя), необходимость поддерживать мать и утешать внезапно осиротевших братьев и сестру, отвлекали его от собственного горя и тяжелых дум. И уж конечно, ему некогда было думать об исчезнувшем Анхеле… но, даже падая к вечеру от усталости, Руди против воли возвращался к воспоминанию о нем, и это было хуже всего, поскольку лишало его мысли умиротворения, вторгалось в его сны, изматывало горьким осознание, что он совершил роковую ошибку…
Наконец, сад и дом начали пустеть. Гости разъезжались, а те немногие представители привилегированной родни, что оставались на несколько дней — разбредались по комнатам, кто поближе к камину, кто — к телевизору. Мария-Долорес сидела на диване в большой гостиной, за рукоделием, собрав вокруг себя таких же любительниц вязания, кофе и чисто женских бесед. Тем самым она давала понять усталым сыновьям, что больше не держит их подле своей персоны, и они могут быть свободны и разрешены от «дворцовых обязанностей» — по крайней мере, до завтрашнего утра.
— Руди, ты едешь или остаешься? — спросил Вито, средний брат из славной троицы наследных принцев. — Если едешь, могу взять тебя на борт своего «бугатти»…
— А Тино посадишь наверх или пусть бежит рядом?
— Тино еще не решил, где ему лучше — у нас с тобой или под крылом у мамочки, так что его Лоренцо привезет, если что.
Руди усмехнулся и покачал головой:
— Счастливчик он — пока решает, с кем ему лучше, я думаю только о том, где и с кем мне будет хуже… Хотя хуже, казалось бы, некуда…
Вито внимательно посмотрел на брата и взял его за плечи крепким хватом заядлого фехтовальщика:
— Эй, ты в порядке?
— А что, я совсем плохо выгляжу?
— Выглядишь паршиво, честно говоря… я еще пару дней назад заметил, что ты как будто грипп на ногах переносишь — а сегодня с утра начал думать, не пневмония ли у тебя?.. Боже, да ты весь горишь! У тебя, наверное, тридцать девять, не меньше!
Мысль, поданная братом, показалась Родольфо спасительной — хочешь скрыть любовную лихорадку, выдай ее за грипп.
— Д-да, ты как всегда очень наблюдателен, братишка. В ту проклятую ночь, на вилле отца, меня насквозь продуло проклятым мистралем. (1) Доктор Дель Монте еще тогда выразил озабоченность моим здоровьем, но, как понимаешь, мне было не до того, чтобы засовывать себе градусник…
— Вот же кретин! Значит, это точно пневмония! Некогда ему было засовывать… ты что, хочешь отправиться вслед за отцом?! — заорал Вито, и Руди, видя, что лицо брата пошло красными пятнами, понял, что малость перегнул:
— Не кипятись, док мне уже выписал все необходимое, так что… не дождешься.
— Да? И что ты принимаешь… из прописанного?
— Нууу… аспирин там, парацетамол… — с трудом припомнив названия хоть каких-то таблеток от простуды, соврал Руди. — Держусь, как видишь.
— Вижу, как ты держишься! — огрызнулся брат. — То-то тебя трясет и колотит так, словно ты на оголенный провод пяткой наступил!
Словечко «оголенный» хлестнуло Руди по нервам сильнее, чем ему бы хотелось. Перед мысленным взором, как назло, снова замелькали яркие картины обжигающей сцены в душевой кабине, там, на вилле отца… после того, как он проснулся с гудящей головой и тяжелыми чреслами, и обнаружил рядом парня, по сравнению с которым самые знаменитые эротические модели «Хастлера» смотрелись картонными подделками.
Да, тогда он сделал это, поступил как последний мудак — поднял Анхеля и затащил с собой в душ… благо, тот и не сопротивлялся, даже наоборот… но ведь парень называл себя рабом, был связан каким-то уёбищным контрактом, значит — находился в жесткой зависимости… а он, выходит, воспользовался чужой бедой ради своей прихоти. И похоти…
То, что Руди после отпустил раба на волю, и даже всучил ему свои часы — хер знает, зачем, но заставил их принять — ничего не меняло и не могло исправить. Он совершил некрасивый и в чем-то подлый поступок. Дорогой подарок не мог загладить его вину, но хотя бы давал надежду, что парень поступит по умному, загонит «вашерон» (2) в первом же часовом ломбарде — и с полученными деньгами свалит куда-нибудь подальше, в Париж или в Милан, найдет себе нормальную работу, и его не достанут никакие «работорговцы». Если же он обманулся в своих надеждах, и у этого болвана ничего не вышло, то его щедрый и бездумный жест мог обернуться еще худшим кошмаром…
«Зачем, ну зачем я поторопился его выпроводить? Упустил, а не отпустил, вот что я сделал, как последний кретин!»
Жгучая двойная вина преследовала Руди весьма изобретательно. Теперь ему даже в душ заходить было неловко, в прямом смысле слова — потому что при виде запотевшей стенки душевой кабины и клубов пара, все сразу воскресало в памяти и перед глазами, а член вставал колом за считанные секунды…
Как же Руди желал забыть о случившемся, но не мог. Да и не хотел, на самом деле.
Ему пришлось покрепче стиснуть зубы, сжать кулаки и глубоко вдохнуть, чтобы вернуть себя в настоящий момент, где приходилось вяло отбиваться от настырной братской заботы.
— Чего ты хочешь от меня, Прилипала?
— Хочу, чтобы ты от гриппа вылечился, Акула!