2. Серый (2/2)

— Ц! Ты смотри, а то дам таблетку какую, потом всю ночь с туалета не слезешь. Шутник…

И вышла из курилки, так же громко, как и я ранее, захлопнув дверь.

***

— Значит, Женя? — спросил Андрей и, не дождавшись ответа, закончил: — Хорошее имя.

Он все еще смотрел на меня, будто что-то ища в моих глазах, но я знал, что в них находились только линзы.

— Значит, Андрей… Тоже ничего, — зачем-то повторил за ним я. Слова будто сами вырвались и сами же того не ожидали. Как и я.

Андрей никак не отреагировал, лишь сощурился и лениво задал вопрос:

— И что ты тут делаешь, Женя?

Когда она называл мое имя, глубоко, где-то там, в грудной клетке будто ветерок пронесся по ребрам. Ко мне нечасто обращались так неформально, обычно полным именем. А про что я тут делаю… Он имел в виду в больнице, в курилке или вообще зачем сюда приперся? Отвечать не хотелось, но если молчать, то повиснет неловкая пауза, а мне и так было некомфортно. Я забегал глазами.

— То же, что и ты, — кивнул в его сторону. — Сижу.

— Удобно? — тут же услышал.

Какая ему разница?

Я опять взялся за локон волос и начал накручивать на палец, пытаясь себя отрезвить, чтобы сообразить, что ответить. Через секунд десять уже точно пора было отвечать:

— Ну… — Я в принципе чувствовал себя не в своей тарелке, о каком удобстве могла идти речь. Я мог сейчас же встать, наплевав на него, на его вопросы и на… Но лучше было какое-то время переждать здесь. Наверное, мое молчание продлилось слишком долго, и он слегка прокашлялся. Либо это из-за дыма. — В психушке, как в фильмах, где везде мягкие стены и пол, было бы комфортнее.

Он снова скинул пепел, и тот разбился о пол, рассыпавшись, словно серая мука.

— Тебе нравятся такие фильмы? — Андрей слегка наклонил голову на бок.

Он будто что-то от меня хотел, но что именно — не получалось разобрать. Такие вопросы вызывали у меня чувство беспокойства, словно в мою зону комфорта пытаются вторгнуться, разбив ее, будто яичную скорлупу, чтобы посмотреть, жив там птенец или нет. Я почувствовал, что пора выстраивать между нами стену, кирпичный забор, а сверху — колючая проволока. Еще немного подумав, строго ответил ему:

— Мне не нравятся такие вопросы.

Однако угомоняться он не собирался.

— А какие тебе тогда нравятся? — спросил. Его голос все еще звучал спокойно и размеренно, не показывая никаких эмоций. Словно ему не было интересно.

Но почему-то он интересовался.

Я посильнее натянул волосы на палец.

Никто никогда не узнавал, что мне нравится, а что нет. А ему для чего эта информация? Я не знал, как мне относиться к таким вопросам, и решил, что настало время выпустить колючки:

— Когда они не касаются меня, — в итоге засунул руки в большой карман посреди кофты, так как они немного задрожали.

— Ты не хочешь говорить о себе? — продолжил доставать меня Андрей.

— Да.

— А обо мне?

Что-то я уже всерьез разволновался, предчувствуя жесткий накат мыслей. Пока не было ясно, что они принесут и как после заставить себя успокоиться.

— Тоже, — как-то неуверенно сказал, начав разглядывать плитку. Почему все плитки в психушке такие кривые? Словно наши извилины, из-за которых психика работает далеко от идеала.

— А о чем хочешь?

— Я вообще не люблю разговаривать, — посмотрел на него исподлобья.

— Но ты со мной говоришь уже несколько минут, — заметил он, и мои брови расслабились от осознания.

С тех пор, как я сюда ворвался, наш недолгий разговор ощущался дурацкой игрой, в которой мне не были известны правила. И выигрывал он. Мне захотелось скорее закончить эту игру и сбежать, пусть даже сдаться той медсестре, но что-то меня останавливало.

Демонстративно показав, что мне все равно — все равно же? — я отвернулся к окну.

Тучи нависали так низко, будто хотели раздавить видимые крыши зданий, но те не поддавались. Казалось, что вот-вот снова обрушится осенний дождь. Погода стояла промозглая, и сидеть на холодной плитке было довольно зябко. Я поежился и, накинув капюшон кофты, натянул рукава. В небе по ветру парили птицы. Хорошо им — они на свободе и могут делать то, что захотят. Тут же словно в клетке. А в курилке еще и решетки на окнах….

— Куришь?

Я дернулся и оторвался от окна. Андрей держал раскрытую пачку сигарет, а рядом с ним лежало уже три окурка.

— Что? — не расслышал я.

— Куришь или нет?

Посмотрев на пачку, я сказал очевидную вещь:

— Как видишь, нет.

Он отложил ее на пол и показал пустые руки:

— Тогда и я нет?

— Как видишь, да, — пожал я плечами, совершенно ничего уже не понимая.

Будто ненадолго задумавшись, Андрей все же достал очередную сигарету и прикурил.

— А сам ты что видишь? — спросил, выдыхая густой дым.

Сначала я наблюдал за вихрями, похожими на смерчи, но сквозь них постепенно начал различать шрам и серые глаза.

— Эм… Тебя?

Прищурившись, Андрей покосился в сторону:

— Значит, меня все-таки видно… — и снова закурил.

Обычно я украдкой слышал, как меня называли странным, а теперь и мне захотелось назвать странным одного человека — Андрея.

— Ну… — вдыхая очередную порцию дыма, вдруг решил добавить я: — В линзах, по крайней мере, да.

Он постучал пальцем по сигарете, вновь сбросив длинную порцию пепла.

— А вдруг меня не существует и я просто галлюцинация?

Теперь тот будто не во мне копался, а в себе.

— Тогда я скажу своему врачу, что, кажется, он ошибся диагнозом, — рассудил я.

А Андрей, к моему удивлению, внезапно усмехнулся.

— Ай, — из его рук выпала почти докуренная — четвертая — сигарета, и он дотронулся до своей нижней губы. Щурясь, тихо замычал. Посмотрев на свои пальцы, Андрей повернул ладонь в мою сторону — на них виднелись капли крови. — Это ты виноват.

— Я? Виноват? — возмутился я от такого наглого заявления. Сам свои рваные губы до такого довел.

— Угу. Ты рассмешил меня.

Я немного опешил. Он, видно, издевался надо мной сейчас. Да и вообще все это время.

— Тебя так легко рассмешить? — спросил недоверчиво. — У меня вообще-то не очень с чувством юмора.

Андрей пожал плечами:

— Значит, у меня тоже. — И спустя пару-тройку секунд: — Мы подружимся.

Сглотнув, я оцепенел. Глаза приковались к мусорке, лишь бы не смотреть в серые.

Нельзя дружить, нельзя ни с кем сближаться, нельзя, нельзя, нельзя…

…а иначе…

Раз окурок, два окурок, три окурок, четыре…

Мне нужно было срочно сматываться подальше от него. Он все это время доставал меня, прицепился, как ворсистый репейник к одежде. Андрей словно взламывал запертый замок, желая посмотреть, что же там за дверью. А замком этим был я, который всеми силами пытался держаться, чтобы никого туда не впускать.

Пятнадцатый окурок, шестнадцатый…

Семнадцать. Снова неудобное число. На семь не делится, точнее, будет какое-то дробное, не целое, так не пойдет, ничего не получается… все станет только хуже.

Засуетившись, я резко встал:

— Нет, — возразил и, не особо соображая, что делать дальше, попрощался: — Пока.

Подходя к двери, я спешно вернулся и выбросил четыре его окурка, которые так раздражали меня, находясь не на своем месте — не в мусорке, — и вышел из курилки.

Идя по коридору, я тоже чувствовал себя не на своем месте. Это не мое, все меня бесят, обсуждают, лишают спокойствия — мне тут не нравится! Ненавижу… Семь шагов от палаты до палаты превратились в три с половиной. Чужие взгляды пронизывали сквозь одежду, словно промозглый ветер.

Все шло не по плану, нарушился порядок, который я всегда так старался соблюдать. Удивительно, как я вообще попал в его игру?

Это было ошибкой. Мне нельзя ни с кем сближаться. Я постоянно совершал ошибки и потом жалел о них. Я снова сделал все не так.

Все совершенно не так, все не так, не так…

Чудом пролетев незамеченным мимо стоящей ко мне спиной медсестры, я завернул за медпост и вскоре ввалился в свою палату. Нажимая поочередно на ногти, начал суетливо ходить кругами, заодно не наступая на нарисованные прямоугольники линолеума. Я слышал свое дыхание — такое надрывное и тяжелое, что скоро сила притяжения могла прижать меня к полу, превращая в месиво из мышц, костей и кожи.

Ничего не помогало, прямоугольники вечно оказывались под ногами, пальцы дрожали, и я сбивался со счета.

Я уже не понимал, от чего именно мне нужно было спастись. Будто бы от всего, что давило на меня. Стены эти, люди, мать, которая меня сюда засунула, дурацкие врачи и медсестры, и тот серый взгляд, прожигающий меня, словно бумага сигарету.

Если не закончу хоть что-нибудь, если ничего не сойдется, не станет удобным, ровным — безупречным — я пропал.

Импульсивно рванув к тумбочке, я стал судорожно передвигать предметы симметрично друг другу, но они вываливались из рук. Ринулся к шкафу и стал раскладывать вещи складочка к складочке, но они мялись и превращались в сумбурный комок тканей. Попробовал перестелить постель, чтобы полоски на верхнем одеяле лежали ровно параллельно дужке, но оно все перекосилось.

За дверью кто-то что-то кричал, но я не мог разобрать ни слова.

За что бы я ни брался — не мог доделать до конца. Но оно тянуло меня к себе, будто наркотик, а я — наркоман в ломке. Мне хотелось снова и снова возвращаться, чтобы достичь эйфории…

Но всего было так много! Я разрывался на части, однако тело — едино. Мне было необходимо хоть что-то сделать так, как надо. Будто если этого не произойдет — то и в жизни навсегда останется кавардак, абсолютный хаос, отчего я сойду с ума.

Или уже сошел?

«Боже, Женя, ты в психушке!», — осознал я.

Ты псих, ты болен на всю голову, ты бесполезен, слабак, слабак, слабак!

Ты неудачник, ты всех подвел и не можешь это исправить… И никогда не сможешь.

Голова была готова взорваться от обилия навязчивых мыслей и желаний. Свет казался таким ярким, а приближающийся шум норовил лопнуть мои перепонки. Я сел на корточки посреди палаты, зажмурился и закрыл уши в надежде, что эти мысли не смогут залезть через них в мой мозг.

Через целую вечность до моей головы дотронулись. Я дернулся, отмахнув ладонью чужую руку.

— Отстаньте от меня! — крикнул я будто не своим голосом и, шатаясь, резко поднялся.

Передо мной стояла, наверняка, офигевшая медсестра. Дверь позади нее была распахнута, и оттуда на меня глядело множество глаз. Я не видел их, но чувствовал. Они были пустыми, будто и не глаза вовсе, а черные дыры. Я почти завыл. Казалось, что нахожусь на той самой сцене, где не смог отыграть сонету. Опозорил себя, свою семью — позорюсь сейчас перед всеми, как перед слушателями, сидящими тогда в зале.

Но среди направленных на меня глаз точно не было тех, которые недавно прожигали мои.

— Тихо, мальчик, все хорошо. Сейчас станет легче, — волнительно сказала медсестра, а я шагнул назад.

В палату нагрянул, видимо, закрепленный за мной доктор и еще одна медсестра, тащившая капельницу:

— Дверь закройте! — крикнула.

И глаза-дыры исчезли.

Доктор начал медленно подходить и остановился в паре метров. Я попятился, почувствовав себя зашуганным котенком, у которого шерсть дыбом.

— Ты понимаешь, где ты? — начал он.

— В больнице? — выдохнув, почему-то спросил я.

— Уже неплохо. Дыши медленнее и глубже, — он несколько раз показал на себе, как, и я попытался повторить, но дыхание сбивалось. — Что случилось?

Я слегка заметался и произнес первое, что пришло в голову:

— Мне нехорошо. Мне тут не нравится. Я устал, а от меня все что-то хотят.

И это было правдой. Просто не только это.

— Та-а-ак. А сейчас что-то резкое почувствовал?

— Да все! Все не так, все слишком резко, громко…

— Ага… — задумчиво сказал доктор, а потом мягко: — Тебе нужно отдохнуть. Первый день может быть тяжелым. Это нормально.

Докатился. Еще и пришли меня успокаивать, будто я буйный. Хотя… Что я делаю? Я посмотрел на свои руки — они тряслись и испачкались пылью. Она чувствовалась и на лице, губах… Вокруг творился хаос из вещей, который сам же я и сотворил.

— Поэтому и звала тебя, — с легким укором произнесла медсестра, которая зашла вместе с доктором. Я с опаской взглянул на капельницу в ее руках. Она на миг — тоже — повернула туда голову: — Ты не думай, капельница — стандартная процедура, когда к нам приходят новенькие, — заверила она.

Они могли мне врать. Врать, что это нормально, но все равно почему-то стало постепенно отпускать, и дыхание понемногу выравнивалось. Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Свет постепенно приглушился, и стало тише.

Доктор сообщил ей, что все со мной будет в порядке, пусть отоспится.

— Ложись и расслабься. — Другая медсестра взбила ту самую подушку… — Как раз тихий час скоро. А обед мы тебе принесем сюда.

Я слышал ее будто из дна глубокой ямы.

— Сейчас… Только кое-что надо сделать, — тихо согласился я и на ватных ногах направился к раковине, чтобы хорошенько помыть руки и лицо.

Пока мыл, слышал, как доктор говорил какие-то наставления или что. Его голос будто убаюкивал. Или у меня просто был отходняк.

Затем, вытащив из шкафа чистое полотенце и постелив поверх подушки, я устало упал на кровать.

А дальше — все как в тумане: над головой бутыль с лекарством, которое играло бликами, и укол в напряженную руку.

Спустя непродолжительное время она расслабилась одновременно с моими уже неподъемными веками…

Будто выныривая из глубины, я не особо соображал, какое сейчас время и что происходит. Женский голос что-то сказал мне будто бы про кефир. Затем мне помогли приподняться, и я выпил, что дали. Подушка снова оказалась под головой, стало очень темно, и наступила тишина.

*

Мутные тени окружали меня, постепенно приближаясь. Хотелось убежать от них, скрыться, но куда бы не повернулся — они. Я открыл рот, желая закричать, чтобы спугнуть их, но в итоге не выдал ни звука. Тени превращались в темную густую пелену, которая со всех сторон начала надвигаться на меня, словно цунами. Пока я судорожно осматривался по сторонам, ища выход, темная пелена приближалась ко мне и в конце концов накрыла меня бурлящей волной, и я сам превратился…

…в тень