Глава 13 (1/2)

Ген бывал в Диснейленде дважды. Один раз в Японии, пошел туда, потому что мечтал об этом с детства. Другой в Америке, когда ездил туда на съемки очередного глупого шоу. Парки сами по себе ему нравились, но вот аттракционы он не особо жаловал, особенно американские горки. Во-первых, кататься ему на них было страшно, а, во-вторых, после Гену еще долгое время было не очень хорошо. Спустя несколько попыток проникнуться данным видом развлечений, он решил, что на горки больше никогда не пойдет. Однако пойти пришлось.

Все эмоции, которые он испытывал сейчас, напоминали американские горки очень сильно. Вагончики медленно ползли вверх, когда Ген с предвкушением думал о том, что вот теперь-то он точно набрался сил и смелости нормально поговорить с Сенку. А потом вдруг плавный подъем сменялся резким падением с огромной высоты. На этом момент Ген понимал, что шансов никаких у него нет, и даже пытаться не стоит. Достигнув максимально низкой точки, вагончики вновь взмывали вверх, будто бы снова даря надежду, после опять падали вниз и так до бесконечности. Вверх-вниз.

Когда Ген катался на американских горках, у него было ощущение, что поездка, если верить табличке на входе, длящаяся две минуты сорок пять секунд, не закончится никогда. Так он и будет ехать то вверх, то вниз, пока свет не померкнет. Благо, все его три попытки покататься на американских горках все же закончились. Чего не скажешь о горках эмоциональных.

Гену правда казалось, что он никогда не выберется. Он словно попал в замкнутый круг, в котором желание быть с Сенку резко сменялось сомнениями, которые, в свою очередь, подталкивали к безумным затеям. Все возвращалось к тому, что Ген хочет быть с Сенку, но не знает, как и понимает, что такое невозможно, чтобы он не делал. Однако после появлялась надежда. Прямо как в моменты, когда вагончики, добравшись до очередной высокой точки, замирали на несколько секунд. Но только для того, чтобы после вновь рухнуть вниз, набирая огромную скорость.

На следующее утро после того, как Ген поцеловал Сенку, стало несколько лучше. В то же утро он поговорил с Юкио. Правда, наверное, лучше бы не говорил, ведь, несколько часов спустя, когда Ген наконец в полной мере осознал все, что Юкио ему сказал, стало намного хуже, чем было. Ген понимал, что раз ввязался во все это, то обязан был помочь Юкио. Сделать то, к чему обязывал долг психолога. Но он не мог. Просто не мог и все. Гену было до безумия жаль Юкио, пусть жалость и является одним из самых низменных чувств. Впрочем, себя он жалел еще больше, одновременно с этим ненавидя. Он всегда знал, что его авантюра, которую он затеял, чтобы Рюсуй оставил Сенку в покое, неправильна, но сейчас, узнав о прошлом Юкио, он понял, насколько это было неправильно.

Хотя, если задуматься, Ген не мог знать обо всем. К тому же, Рюсуй сам проявил заинтересованность к Юкио, он бы так или иначе попробовал заполучить его внимание, Ген лишь поспособствовал ускорению этого процесса. Так он, по крайней мере, пытался себя оправдать. Только вот оправдания не помогали. Гена преследовала одна крайне неприятная ассоциация. Заставлять кого-то тягать воду, только потому что самому лень это делать — плохо, но заставлять тягать воду одноногого инвалида — по-настоящему аморально. Это даже звучало мерзко, но отделаться от этой ассоциации Ген никак не мог.

Еще хуже, чем от осознания того, как плохо он поступил с Юкио, Гену делалось от его собственной одержимости Сенку. Все зашло очень далеко, давно оставив по себе предел нормального. Ген постоянно думал о Сенку, представлял, как будет касаться его, целовать. Часто, особенно по ночам, его фантазии приобретали более откровенный, даже грязный характер. Ген воображал, как они с Сенку трахаются, как он прижимает его к футону, или к поверхности стола в лаборатории, к стене, к стволу дерева в лесу, собственнически целует. А Сенку… нет, он не отвечает, он просто не сопротивляется. Ген запускал руку под одеяло и трогал себя. Оргазм совсем не помогал расслабиться, поэтому он начинал сначала и так до тех пор, пока его организм не отключался из-за истощения.

Гену было мерзко от этих мыслей, от своих действий, фантазий. Ему было мерзко от самого себя. Хотелось содрать кожу. Она казалась какой-то липкой и будто бы чужой. Ген не хотел находиться в своем теле, оно тоже словно принадлежало не ему, а тому помешательству, что взяло над ним контроль. Иногда Гену казалось, что все вокруг ненастоящее. Порой от этого становилось легче, но, что чаще, его состояние только ухудшалось.

Как-то раз, потрогав собственный лоб рукой, Ген удивился тому, что его кожа слишком горячая. Наверняка, поднялась температура. Пытаться что-то с этим сделать Ген не стал. Когда ему было жарко, он сбрасывал с себя одеяло и пил много воды. Когда становилось холодно, Ген, наоборот, залазил под одеяло с головой и неподвижно лежал до тех пор, пока кислород не заканчивался.

Насколько он помнил, он лег в постель, сразу после разговора с Юкио. Дальше все происходило как в тумане. Вроде, Ген уснул, потом проснулся, сходил поесть, потом… Он не помнил, что было потом. Сложно о чем-то помнить, когда летишь куда-то на большой скорости, чувствуешь, как ремни безопасности впиваются в плечи, и не слышишь ничего, кроме оглушительного стука колес.

Иногда Гену становилось лучше. Способность мыслить трезво на недолгие минуты возвращалась к нему, и тогда Ген думал, что скажет Юкио, когда они поговорят в следующий раз. Но очень скоро понимал, что никакого следующего раза может и не быть. Он никак не мог аргументировать свое убеждение.

Быть может, уже и поздно разговаривать. Ген потерял счет времени. С того момента, как он лег в постель сразу после завтрака, могло пройти как несколько часов, так и несколько дней. В хижине имелись окна, но Ген словно не замечал темно за ними или светло. Он спал, просыпался, опять засыпал или же терял сознание, совсем не понимая, сколько времени длится каждая из этих фаз. Думал о Сенку. Сходил с ума, наверное. Вагончики продолжали нестись по рельсам.

Впервые о времени Ген подумал, когда осознал, что в комнате темно. Нет, может и раньше, случалась темнота, может и не один раз, но только сейчас до Гена это дошло в полной мере. Он распахнул глаза и не увидел почти ничего. Потом понял, что скоро ночь.

Что-то заставило его подняться, направиться туда, где когда-то был выход. Или он просто придумал, что выход там. А вообще не было никакого выхода. Он оказался в абсолютно безвыходной ситуации.

Ген толкнул дверь, переступил через порог, оказался на улице. Оказалось, что не так и темно. Вечер только начинался, просто небо затянули темные облака. Откуда-то издалека доносились раскаты грома, но молний пока видно не было. Ген подумал о том, что сейчас конец мая, наверное, это первая гроза в году. Подумал и не поверил. Само существование гроз вдруг показалось ему странным.

Он осторожно, будто боясь споткнуться и упасть, пошел дальше. Свежий воздух помог мыслям проясниться. Ген вспомнил, что находится в деревне Ишигами, вспомнил названия окружающих его предметов и объектов. От этого вдруг стало забавно. Он рассмеялся. Кто-то из деревенских посмотрел на него с подозрением и недоумением.

Ген почувствовал запах еды, значит время ужина. Однако есть ему совсем не хотелось. Если чего Ген и хотел, так это выпить. Он помнил, что от алкоголя может быть хорошо. Он помогал избавиться от неприятных мыслей. Точнее, он помогал избавиться от любых, но едва ли у Гена остались приятные мысли. Разве что нездоровые фантазии о Сенку, но и они приятными являлись лишь какое-то крайне непродолжительное время.

Чтобы выпить, нужно было добраться до склада. Это Ген понимал. Он резко развернулся, ведь шел в противоположном от него направлении и довольно улыбнулся. Привязаться к какой-то осязаемой вещи было приятно. Он немного успокоился, даже почувствовал, как бредовое наваждение начинает отступать.

Несколько минут спустя Ген уже четко понимал, что происходит вокруг него. Он все еще не знал, сколько минуло дней, но хотя бы поверил в реальность этого мира. К сожалению, вместе с ней пришли и мысли о том, что он никогда не будет с Сенку.

Ген вздрогнул, когда кто-то окликнул его. Однако оборачиваться не стал, не нашел достаточного количества доказательств, что ему не послышалось.

— Ген! — вот это уже точно было по-настоящему.

Он вновь повернулся и увидел перед собой Сенку. Ген подумал о том, какой же он все-таки красивый. Думать о чем-то другом не получалось. Ген ощутил, как слюны во рту становится больше. Губы так и чесались повторить опыт поцелуя, случившегося… неизвестно сколько часов или дней назад.

— Сенку, — растягивая гласные, выдавил из себя Ген.

Брови Сенку свелись к переносице, взгляд алых глаз стал настороженным и малость обеспокоенным. Почти таким же, как тогда, когда Ген показал свою окровавленную руку и попросил помочь. Только вот почему он был таким? Разве Ген давал повод для беспокойства сейчас?

— Сенку, — повторил Ген, глупо улыбаясь.

Кажется, Сенку нервничал. Он заправил непослушные пряди за уши, вытер вспотевшие ладони об одежду и, предварительно набрав в легкие побольше воздуха, сказал:

— Нам надо поговорить, — голос прозвучал куда более неспокойно, чем обычно. — Произошло столько всего и… я должен кое-что тебе сказать. Но сперва стоит сменить бинты, — он кивнул в направлении левого рукава Гена, все еще перепачканного засохшей кровью, — все-таки сутки уже прошли.

Сутки. То есть Ген не провалялся в бреду несколько дней. Это должно было утешить, но, на самом деле, было воспринято им совершенно равнодушно. Гену действительно было все равно, сколько он провел в постели, борясь с обрывками навязчивых мыслей и периодически занимаясь самоудовлетворением. Это было совсем не важно. Важен лишь…

— Сенку, — в третий раз промямлил Ген.

Лицо напротив стало еще более напряженным.

— Что с тобой? — серьезно спросил Сенку. — Тебе плохо? Ты пил алкоголь?

Нет, еще нет. Ген собирался напиться, но так и не добрался до склада. Разумеется, свои планы озвучивать он не стал, только продолжил улыбаться. Сенку бесцеремонно поднес руку к лицу Гена и дотронулся тыльной стороной ладони до лба.

— Кажется, у тебя жар, — констатировал он.

Сенку подавил собственное беспокойство и заставил себя мыслить трезво, сейчас это было необходимо.

— Давай так, — вздохнул он, — ты сейчас идешь в лабораторию и ждешь меня там. Я постараюсь быстро доделать одно дело, и приду. Поменяю бинты и посмотрю, что у нас есть от температуры. Хорошо?

Ген не особо понял смысл его слов, вновь потерял способность думать, когда Сенку дотронулся до него. Это была всего лишь тыльная сторона ладони, но Гену казалось, что он тает, как снег под весенним солнцем. Как же ему хотелось, чтобы Сенку коснулся его еще где-нибудь. Ему самому хотелось коснуться его. Решив, что имеет на это право, Ген потянулся к нему и провел пальцами по шее, опять повторяя:

— Сенку.

Тот обреченно прикрыл глаза и убрал руку от чужого лба, чтобы ей же перехватить запястье Гена и положить конец его действиям. Не отпуская Гена, Сенку повторил, уже задаваемый сегодня вопрос:

— Тебе плохо? Что-нибудь болит?

— Сердце, — Ген усмехнулся.

Сенку, кажется, воспринял буквально. Он задумался, пытаясь вспомнить, что помогает от проблем с сердцем.

— Как конкретно? Что ты делал сегодня?

— Говорил с Юкио, и… и это кошмар, но… Сенку… Я… Мне не болит сердце! Сенку… я… ты…

Ген потерял способность говорить. Он открывал рот, произнося какие-то слова, но едва ли понимал, что имеет в виду. Благо Сенку остановил это бездумный поток. Он положил руки на плечи Гена и сделал шаг вперед, оказываясь ближе, чем того позволяли правила приличия.

— Успокойся, — слишком мягко, так, как совсем ему не свойственно, попросил Сенку. — Просто иди в лабораторию и подожди меня там, — Сенку постарался улыбнуться. — Все будет хорошо, Ген. Иди в лабораторию, я скоро приду. Обещаю.

Ген бы хотел в это поверить, но Сенку выпустил его руку из своей, и всякая вера покинула его. Гену хотелось, чтобы Сенку никогда не отпускал его, но он отпустил, и, на самом деле, это была огромная ошибка со стороны Сенку. Ему следовало крепче сжать руку Гена и силой затащить его в лабораторию, но Сенку поверил, что тот доберется туда сам. Определенно это была ошибка. Как только Сенку отпустил его руку и ушел, Ген вспомнил, что направлялся на склад.

Если бы только Сенку остался рядом, он бы не стал так делать, но Сенку ушел, а значит, ничего не будет хорошо. В умозаключении этом не было логики, его продиктовал воспаленный разум Гена. Он же напомнил ему, сколь хорошо может быть, если выпить немного вина. А еще лучше много.

Скорее, Ген смог добраться до склада потому, что помнил дорогу дотуда на каком-то подсознательном уровне, нежели, потому что действительно осознавал, куда направляется. Оказавшись внутри, Ген зажег свет, взял чашку, любезно оставленную кем-то на полке и, дойдя до первой открытой бочки вина и наполнил ее до самых краев.

Ген помнил, что когда-то уже делал так: сидел на холодной утрамбованной земле, что заменяла пол на складе и залпом пил вино. Его вкус казался слишком кислым и противным, никакого удовольствия Ген не получал. Пил он по другой причине — чтобы не думать. За первой чашкой тут же последовала другая. Было слишком неприятно, но Ген игнорировал это, он продолжал пить. Исключительно потому, что ему казалось, что это может чем-то помочь. В чем и зачем ему понадобилась помощь, он уже не знал.