Часть 34 (1/2)

— Санеми-сан, завтра вы освобождаете эту палату.

Санеми ничего не ответил, лишь на мгновение скосил на Мей полный безразличия взгляд. Что, судя по его анализам, завтра он переезжает на кладбище? Не то чтобы Санеми был очень расстроен этой новостью. Санеми было очень даже все равно.

Ему было плевать — как плевать и на все остальное, что происходило вокруг него последние недели. Даже крутящаяся рядом Мей, делавшая ему перевязки и с явным трудом вливавшая в него пахучие настойки, обтиравшая его вонючими тряпками, больше не вызывала в нем совершенно ничего. Ни желания накричать, ни желания придушить, ни желания сломать об нее многострадальную табуретку. Ничего.

Санеми уже давно не хотелось совершенно ничего. Врать самому себе — в первую очередь. Его больше не интересовало, чем там жил без него штаб, что тут задумала эта демоническая девка — Санеми вдруг осознал, что для него это все давно стало совсем не важным. Неважным, пустым и бессмысленным. Как его жизнь.

Санеми больше не за что было цепляться — все умерло. Он умер — еще там, во время битвы, когда на его собственных трясущихся от бессилия руках развеялся прах последнего человека, ради которого он жил и сражался с демоническими ублюдками.

В жизни Санеми больше не было ни младшего брата, ни демонов. Ничего не было. Пустота. Тишина. Холод.

Не пришла на его праздник жизни только смерть.

— Какуши завтра помогут вам перебраться домой, я все подготовлю. А сейчас давайте-ка выпьем пару отваров.

Мей опустилась рядом на постель Санеми, помогла ему сесть. Он и не подумал сопротивляться — бессмысленно. Играть перед этой девкой грозного несгибаемого Столпа Ветра уже было бессмысленно. Она ведь все понимала — Санеми видел по глазам. Оно и к лучшему.

Он наконец проиграл.

Санеми даже не поморщился, когда Мей влила в него очередной полный стакан какой-то мутной горькой дряни, вяжущей язык. Не рявкнул он даже тогда, когда с него стали снимать прилипшие бинты на ранах и обмазывать обжигающей склизкой мазью — совсем не по его заученному расписанию. Мей делала с ним все, что считала нужным, а он считал нужным этому не сопротивляться.

Убогий, слишком уж шаткий для них обоих компромисс.

Мей, в который раз проходясь мазью по краям начинавших затягиваться ран, тщетно хотела услышать от Санеми хоть что-нибудь: хоть брань, хоть бессвязный негодующий бубнеж или же уже привычные угрозы. Мей очень хотела бы услышать того самого, уже знакомого ей Санеми-сана — грубого, резкого, вспыльчивого — до одури живого.

Но Мей понимала — как никто понимала — сейчас это было невозможно. Сначала Санеми-сана нужно было вылечить. Вылечить раны, до которых не могла добраться ни одна заживляющая мазь.

Мей уже не первый день билась над новым планом лечения. И не первый же день билась, чтобы беспокойная Аой-сан все-таки доверилась и развязала ей руки.

— Нет. Это против правил. Да и своими экспериментами ты его только сильнее покалечишь. Он и так после твоих «осмотров» больше ни с кем не разговаривает. Даже настойками больше не кидается. Что ты вообще с ним сделала, а? Сломала нам Столпа.

Каждый их разговор о методах лечения Санеми Шинадзугавы начинался и заканчивался примерно одинаково — ничем. Каждый из них продолжал стоять на своем, никто не хотел уступать. Аой не хотела давать Мей слишком много пусть и временных полномочий, не хотела, чтобы та с головой уходила в слишком уж тяжелый, во всех смыслах неподъемный случай. Мей же не хотела сдаваться после первых же неудач и пускать лечение Санеми-сана на самотек — хоронить Санеми-сана заживо.

Нет. У него еще был шанс. Она знала наверняка — по себе знала.

— Аой-сан, вы же понимаете, что дело совсем не в моем лечении и не в его ранениях. У Санеми-сана глубокое расстройство, Санеми-сану нужно…

— Ему нужно, чтобы ты оставила его в покое. Все, хватит.

— Вы правы, Аой-сан, хватит. Вы сами все понимаете: если так продолжится, Санеми-сан долго не протянет. Сейчас Санеми-сану совсем не становится лучше. И не станет, если мы не…

— Думаешь, если ты будешь вокруг него бегать, что-то изменишь?

Аой злилась. Злилась на Мей, что так спокойно говорила об обреченности Санеми-сана; злилась на саму себя, что ничего не могла поделать с этой самой обреченностью. Она и без откровений Мей прекрасно знала, что Санеми-сану осталось недолго: делай-не делай ты ему перевязки. В его анализах не было и намека на положительную динамику, в палату его заглядывали все реже и реже. Будто уже приготовились к неизбежному.

Санеми и правда больше ни на кого и ни на что не реагировал. Умер — душой, разумом уж точно.

— Я не собираюсь вокруг него бегать, Аой-сан, — Мей безумно хотела достучаться если и не до Санеми-сана, то хотя бы до Аой-сан. Она же тоже должна была уже понять: выхода у них не было. С Санеми-саном нужно было что-то делать. Без промедлений и сомнений. Цепляться за любые, даже самые мизерные шансы. — Я собираюсь вылечить его. Поверьте мне, я понимаю Санеми-сана. Я знаю, каково это: не хотеть жить.

Аой на подобные выпады только поджимала губы. Тупое бессилие перед простыми, понятными словами Мей вымораживало до зубовного скрежета. Аой не хотела признавать собственное поражение, не хотела принимать собственную слабость. Аой не хотела признавать, что Мей была права: мертвых, безысходно обреченных она понимала лучше, чем кто бы то ни было.

Мей понимала, по крайней мере, догадывалась, что творилось с Санеми-саном. Аой же — нет.

— И какой смысл, что ты будешь выхаживать его дома? Что изменится?

Мей не любила загадывать. Аой любила конкретику.

— Санеми-сана нужно встряхнуть. Во всех смыслах. Я постараюсь сделать все для этого возможное, Аой-сан. Я не могу ничего обещать, но…

— И не надо. Пустых обещаний от тебя никто не просит.

Мей знала: рано или поздно Аой-сан дала бы добро на «сомнительный заведомо провальный эксперимент». Делать было нечего. Состояние Санеми было стабильно — стабильно ухудшалось. Если раньше он хотя бы пытался сам есть и жестко пресекал любые попытки ему помочь, то теперь его буквально кормили с ложечки. Мей кормила. Санеми не сопротивлялся.

Это пугало. Санеми и правда был будто сломан. Мертв — внутри.

Аой не было смысла отрицать очевидное. Санеми Шинадзугава тоже тронулся. Неудивительно, что Мей первая успела это понять.

То, что Мей целых две недели продержалась с Санеми, о многом говорило. Более того, в перерывах между своей одной беспрерывной сменой, она успевала еще и наведываться к другим своим «старым» пациентам: узнавать, как у них шли успехи в реабилитации. Аой видела: Мей была более чем в порядке. Уход за Санеми-саном ее нисколько не подкосил. Мей стала даже более собранной и сосредоточенной — по крайней мере, именно это бросилось в глаза Аой на паре совместных обходов. Как она ни старалась отыскать объективные причины окончательно отказать Мей в смене метода лечения, на ум ей ничего не приходило.

Мей можно было доверять. Мей действительно хотела помочь. Это она уже успела доказать и словом, и делом. Аой нечего было противопоставить, они ничего не теряли.

Потерять они могли только Санеми. Наверное, Аой бы как врач не простила себе, если бы они не испробовали все возможное, чтобы вернуть Санеми к жизни. Они должны были постараться, они должны были попытаться.

Мей должна была.

«Ничего не обещай. Ни мне, ни себе, ни ему» — вместо согласия бросила как-то Аой, поджидая Мей у палаты Санеми. Мей тогда ничего не ответила, лишь коротко кивнула. На следующий день Аой распорядилась, чтобы свободные какуши подготовили вместе с Мей Санеми-сана к «переезду».

И даже на эту новость Санеми не стал возражать. Он продолжал лежать, тупо уставившись в потолок, и лишь изредка позволял Мей проводить с ним необходимые процедуры.

— Санеми-сан, не волнуйтесь, к вашему возвращению все подготовят. Дома вам будет попроще. И мне тоже. У вас ведь там тоже есть деревянный потолок, да? Отлично. А то здесь вы, наверное, уже все трещины пересчитали. Вам нужна смена обстановки, Санеми-сан. Вам нужно… вернуться домой.

Мей привыкла забивать пустую тишину в палате Санеми своими разговорами. Мей очень хотела бы услышать что-то в ответ, но понимала, что сейчас на это надеяться было бы очень глупо. Санеми-сан не мог заставить себя даже самостоятельно сесть — не то что вовлечься в совершенно безынтересную ему беседу. Мей уже привыкла разговаривать сама с собой, со стенами — последние во время ее монологов, по крайней мере, не так сильно на нее же давили.

— Санеми-сан, я понимаю, что вы мне сейчас не ответите, но я должна вас спросить: вы же будете не против, если я временно поживу у вас? Пока вы не поправитесь, конечно. Знаете, теперь вы будете у меня единственным пациентом… Я обещала Аой-сан ни на шаг от вас не отходить. Вам придется потерпеть меня немного дольше, чем планировалось, Санеми-сан. Мне жаль, но это лишь вынужденная мера, правда. Как только вам станет лучше, мы сразу же с вами расстанемся. Обещаю.

Мей была уверена: она ждала «переезда» больше, чем Санеми-сан. Волновалась — тоже. Ее совсем не смущало, что жить она теперь будет, пусть и временно, но в доме человека, который наверняка меньше всего на свете хотел бы принимать у себя гостью вроде нее. Что ж, Санеми-сану придется потерпеть. И ее, и ее потуги вытянуть из него последние вздохи жизни.

Выбора у него не было.

***

Мей едва не заблудилась, бегая по штабу в поисках поместья Шинадзугавы. Она вымученно выдохнула только тогда, когда перед глазами наконец показался самый обычный дом с пристройками, ни капельки не похожий на зловещее логово грозного и страшного Столпа Ветра. Обычный дом — он не многим отличался от дома Убуяшики-сама: та же планировка. Даже сад во дворе имелся. Не такой пышный и ухоженный, конечно, но все же. Первое впечатление о своем временном жилище и месте работы Мей очень даже обнадежило.

Здесь она точно сможет сосредоточиться только на Санеми-сане — посвятит ему каждую свободную и несвободную минуту.

— А у вас здесь уютненько. Простите, Санеми-сан, я немного припозднилась, — крикнула она, только зайдя в коридор с корзинкой трав, из которых она уже на вечер запланировала приготовить нужные настойки.

Мей быстро нашла комнату, где лежал Санеми-сан. Казалось бы, не изменилось ровным счетом ничего: он так же не обращал ни на что внимания, цепляясь мертвым взглядом лишь за трещины на потолке. Даже когда Мей подошла к нему и приложила ладонь к его лбу, он не покривился, не сморгнул.

Мей выдохнула. Жара не было. Состояние ее пациента и правда было стабильно, но ее это нисколько не радовало. Раны Санеми уже давно начали затягиваться, он давно уже должен был начать сам себя обслуживать, пытаться встать, заговорить. Но, кажется, чем лучше ему становилось, тем глубже Санеми уходил в себя.

Падал, снова и снова ломаясь изнутри.

Мей понимала: с такими неутешительными подвижками он навсегда мог остаться прикованным к постели. И сейчас такой расклад, видимо, Санеми-сана более чем устраивал.

— Знаете, я думала, вам понравится идея с переездом. Дома… оно всегда спокойнее, правда? Быстрей пойдете на поправку. Ну, или умирать вам тут будет всяко легче, чем в больнице. Я знаю, вам ведь там совсем не нравилось.

Мей замолчала. Она уже не в первый раз заговаривала с Санеми о смерти, как о чем-то простом и ясном только им двоим. Мей видела в глазах Санеми не только мертвую пустоту — она видела смирение. Санеми не хотел жить и не хотел бороться за свою же жизнь.

Санеми лишь хотел, чтобы это все закончилось. Плевать уже, как именно.

— Оставь меня, — хрипло, одними губами выдавил из себя он, не поворачивая головы. Мей вздрогнула. Это было первое, что сказал Санеми спустя две недели тяжелого молчания — нашел в себе силы хотя бы на это. Сейчас он наконец дома, сейчас он хотел побыть один.

— Нет, Санеми-сан, — Мей нахмурилась.

Санеми моргнул. В который раз убедился, что эта пришибленная дура не понимала ни слов, ни угроз, ни замахов табуреткой.

Мей опустилась на пол.

— Я уже говорила вам: я не уйду, Санеми-сан. Слышите меня?

Мей отложила корзинку с травами, которую захватила еще в госпитале, и посмотрела Санеми прямо в глаза. Он слышал ее. Слышал и слушал. Пытался понять, почему она все никак не отвязывалась от него. Его ведь перевели домой потому, что в его лечении больше не видели смысла. В их склоках и пустых перепалках тоже теперь больше не было никакого смысла.

— Знаете, когда я была у демонов, я тоже хотела умереть. Я не хотела жить по чьей-то прихоти. В моей жизни больше не было никакого смысла. Я была… как вы, Санеми-сан. Просто лежала и считала каждую трещинку на потолке, пока демон перевязывал мои раны, обмывал мое тело, кормил… Тот демон хотел, чтобы я жила. Тогда я чувствовала себя кем-то вроде зверька, с которым игрался сначала один «хозяин», а затем… Затем меня передарили другому. Передарили тому, кто вообще не знал, что со мной делать: как играть. Я выжила только потому, что ему так захотелось. И знаете, даже находясь на грани смерти, больше всего на свете я тогда хотела снова оказаться дома. Я хотела умереть не в лапах демона — дома. Конечно, тогда глупо было думать о подобном. Глупое желание. Санеми-сан, я сказала, что понимаю вас не потому, что сейчас вы — мой зверек, а я — ваш временный хозяин. Я понимаю вас, потому что когда-то меня тоже заставляли жить. Санеми-сан, я не знаю, почему, но понимаю, что сейчас вы хотите умереть. Хотите, но не можете: я вижу, вас тоже что-то держит. Санеми-сан, вам тяжело. Я прошу вас: зацепитесь хотя бы за меня. Вы ведь правда ненавидите меня? Вы же думаете, что это из-за меня демоны нашли и напали на штаб — вы ведь в этом подозреваете меня? Вы всегда не доверяли мне. Санеми-сан, я знаю, вы и сами помните: вы лично обещали запереть меня в карцере уже за то, что я втерлась в доверие самому Оякате-сама. Я знаю, вы тоже хотели бы во всем разобраться — вы все еще хотите разобраться со мной. Пожалуйста, зацепитесь хотя бы за это. Я не уйду. Я не оставлю вас, пока вы сами не прогоните меня. Слышите?

Санеми слышал. Слышал и молчал. Она знала, что сейчас он не прогонит ее — не сможет. Она знала и пользовалась его тупым бессилием. Чертова девка. Она принимала то, что сейчас он больше не был тем, от кого следовало шарахаться и бежать сверкая пятками. Сейчас он жалок и беспомощен — она видела это и принимала на вооружение.

В ее глазах не было жалости, не было насмешки — лишь понимание. Санеми это видел. И ни черта ему от этого было не легче.

— Мне все равно, — снова раздался хрип. Мей поднесла к пересохшим губам Санеми стакан с водой.

— Это неправда. Вы устали, Санеми-сан. Вы устали бороться. Я понимаю вас. И я… хочу помочь.

Санеми снова сморгнул, отпив еще немного. Мей поставила стакан с водой на столик. Санеми посмотрел на нее уже знакомо — как на дуру.

— Не подскажете, где у вас здесь тряпки? Хочу помыть полы, — Мей потянулась, губы растянулись в слабой неловкой полуулыбке. Если бы Санеми сейчас накричал на нее, ее улыбка стала бы только шире. Но увы, ее в очередной раз одарили только красноречивым немым взглядом. — Хорошо, поищу сама.

Мей пошла шуметь в быстро найденной уборной, Санеми же остался лежать на разложенном футоне. Лежать и слушать, как гремели тазы и шумела вода — в его доме давно никто так громко и нагло не хозяйничал. Санеми вообще не помнил, когда в этот дом в последний раз ступала нога человека — за все время службы в штабе он и не думал никого зазывать к себе. Он запрещал заявляться сюда даже какушам: готовкой, стиркой и уборкой обычно Санеми занимался сам, не позволяя никому притрагиваться к его вещам.

Сейчас от прошлой жизни Санеми, казалось, не осталось совершенно ничего. Ему было совершенно все равно, что какая-то подозрительная девка со своей слезливой историей про демонов сейчас надраивала у него в коридоре полы. Раньше он бы уже давно огрел ее половой тряпкой и вышвырнул вон. Сейчас же Санеми не дернется, даже если она найдет и начнет вычищать его припрятанный клинок.

Мей была права: он устал. Устал бороться: и с собой, и с навязчиво упертыми идиотками вроде нее.

Как только звон ведер и легкие шаги раздались у его комнаты, внутри Санеми невольно что-то сжалось. Мей с ноги распахнула дверь, в одной руке держа ведро с мыльной водой, в другой — тряпку. Вид у Мей был растрепанный, но вместе с тем не менее сияющий. Она давно не отвлекалась от медицинских дел простой уборкой. Смена деятельности — лучший отдых. Мей не изменяла себе: не забывала заветы бабушки.

— Вот, Санеми-сан, сейчас вам и дышать будет полегче — без грязи и пыли.

Санеми, поджав губы, снова перевел взгляд в потолок. Уйти в себя так и не получилось: всплески воды и возня Мей били по вискам. Отвлекали. Санеми сдвинул брови: внутри него начало закипать уже давно забытое раздражение.

Он злился. Снова злился на эту чокнутую, что сейчас свободно хозяйничала у него дома.

— Это… моя тряпка. Мое ведро… Верни на место…

— Вы хотите мне помочь, Санеми-сан? Не стоит, я почти закончила, — Мей словно по щелчку оторвалась от мытья пола, повернула голову в сторону футона. Не смогла сдержать глупой улыбки. Снова ее испепелял хмурый колючий взгляд. Снова Санеми-сан смотрел на нее с неприкрытым раздражением — как раньше. По каждой ее напряженной клеточке невольно растеклось тепло. Тепло и облегчение.

Санеми-сану сейчас было не все равно, что она хозяйничала у него в доме: он злился. Она — его злила. Это хорошо, это прогресс.

— Санеми-сан, не переживайте, я поставлю все на место, — заверила она, выжимая тряпку. — Если не верите, я могу оставить все здесь — у вашей постели. Обещаю, Санеми-сан, из вашего дома ничего не пропадет, пока я здесь. Сами проверите потом. Я… Может, я и жила с демонами, но я не воровка. В этом меня подозревать не надо.

На это заверение Санеми ничего не ответил, перевернулся на бок. В комнате теперь пахло свежестью и мылом. Мей как ни в чем не бывало продолжила шерудить тряпкой по углам.

— Ого, сколько у вас тут паутины, — Мей согнулась, пытаясь как можно дальше просунуть тряпку за шкаф. — Знаете, я в детстве очень боялась пауков, а моя бабушка всегда стыдила меня за это. Она говорила, что настоящий лекарь не должен ничего бояться. Я тогда совсем не понимала ее… Да и сейчас не особо понимаю. В страхе ведь нет ничего такого — каждый чего-то боится. Бояться пауков может даже тот, кто посвящает свою жизнь спасению людей. Правда, Санеми-сан? Или вы так не считаете?

Мей вздохнула, покрасневшими руками выжала тряпку, зачем-то бросив ее обратно отмокать в ведро. Мей снова пристально посмотрела на замолкшего Санеми.

— Санеми-сан, а вы случайно не боитесь меня?

— Чего?.. — Санеми заерзал, снова перевернулся на спину, повернул голову. В голосе Мей не было и намека на издевку, словно она действительно решила всерьез задаться этим вопросом. Вывести Санеми на чистую воду, расставить наконец все точки над «и».

— Раньше я думала, что я вам просто не нравлюсь, — Мей пожала плечами. — Но теперь я понимаю: дело совсем не в этом. Вы совсем не спите, Санеми-сан. Даже ночью вы не можете закрыть глаз — я знаю. Я знаю, почему. Вам страшно, Санеми-сан.

— Дура, — Санеми бросил на нее уничтожающий взгляд. За свою жизнь он много двинутых повидал, но эта… Действительно, демоническая девка — лучше и не скажешь. Санеми совсем не понимал ее. Не понимал, почему она от него никак не отвалит; не понимал, чего она вообще добивалась своим пустым трепом и убогими попытками вывести его из себя. Санеми не собирался сдаваться, не собирался играть по ее правилам.

Он не будет перед ней унижаться — она перебьется.

— Я знаю, что могу ошибаться, — задумчиво протянула Мей, взяв ведро в руки: с уборкой она наконец закончила. — Как и вы, Санеми-сан. Знаете, чем больше я провожу с вами времени, тем сильнее убеждаюсь, что у нас с вами один диагноз. Вам так не кажется?

Санеми задрал голову в потолок. Эта дура наверняка и сама не понимала, что несла. Санеми бесила и раздражала ее «услужливая» снисходительность. Санеми злило, что она вела себя с ним так, будто знала, что творилось у него на душе.

Будто она и правда знала, как ему помочь. Нет. Санеми был уверен: ему уже помочь никто не мог — даже он сам. Поздно. Незачем.

— Знаете, я буду спать с вами, — так и не дождавшись ответа, Мей потерла влажные руки. — Я пока убиралась, нашла у вас еще один футон. Надеюсь, вы не будете против. У вас большая комната, Санеми-сан. Я постелю себе вон в том углу.

Мей широко улыбнулась, давая понять, что выбора у Санеми-сана особо не было: футон она сюда притащит, как только подсохнет пол.

— Постели себе в карцере.

— Я подожду, когда это сделаете лично вы.

Мей подняла ведро и поплелась вон из комнаты. Она знала: нервировать Санеми-сана нужно дозированно — иначе она добьется совсем противного эффекта.

— Я скоро вернусь, Санеми-сан. Отдохните пока.

Только выйдя за дверь, Мей тут же прислонилась к стене. Задумалась. Все шло хорошо — по плану. Дома Санеми-сану должно стать полегче — дома у него будет больше поводов беситься на нее.

Дома у Санеми-сана будет больше поводов почувствовать себя живым.

***

На очередную перевязку Санеми дался только после часового «отчета» о том, какие целебные травы Мей уже успела найти и насобирать вблизи штаба. Увлеченная своим же монологом, она ни на секунду не давала себе передохнуть — дать выдохнуть Санеми-сану. Мей говорила-говорила-говорила, попутно заканчивая с приготовлениями последних отваров.

— Достала.

— Как скажете, Санеми-сан, — Мей лишь понимающе кивнула и подскочила к нему с уже готовыми растворами и бинтами. Теперь перевязки проходили легче и для Мей, и для Санеми. Раны и правда продолжали затягиваться, последние же загноения она удаляла несколько дней назад.

— Идете на поправку, Санеми-сан, — делая последнюю завязку на груди, пробормотала Мей. Санеми будто не услышал.

Он все еще злился на то, что так спокойно позволял этой девке прикасаться к себе, что все еще так и не исполнил ни одной из своих угроз. Поэтому она совсем не боялась его — в ее глазах Санеми выглядел просто слабаком и пустословом. Санеми такое положение дел не устраивало.

Но выпроводить Мей из собственного дома он не мог. Его тело за последние недели будто пригвоздило к постели. Санеми совсем ничего не чувствовал. Только тупое бессилие, когда в него снова и снова вливали пахучие отвары и делали ему перевязки. Санеми хотел бы вскипятиться, наорать, снова швырнуться какой-нибудь табуреткой — хоть чем-нибудь, но… не мог.

— Санеми-сан, вы любите тушеную рыбу? — вдруг спросила Мей, складывая оставшиеся чистые бинты в отдельный принесенный ящик.