Часть 13 (1/2)
23У цирковых, как правило, нет родного города. Рождаешься в дороге, живешь в дороге, и только смерть заставляет осесть насовсем. Гирша слишком хорошо помнил времена, когда разнарядки приходили несколько лет подряд без перерыва на отпуск, и они с Тери колесили по миру, собирая часовые пояса, как гимнастка — обручи на талии. Домашнюю кухню заменял кипятильник с переносной плиткой, родственников — труппа, дом — номера в бесчисленных гостиницах «Арена» и вагоны с надписью «Союзгосцирк».
Если раньше казалось, что все впереди, бурлили гормоны, любовь и тяга к новым странам, то сейчас остались больная спина и повышенное давление. И хотя на счету в банке до сих пор хранилось несколько тысяч, нажитых в лучшие дни, кураж тратить их уже пропал.
Гостиница «Арена» в Горноуральске практически превратилась в родной дом. Гирша всякий раз приезжал туда в конце сезона. Но не раздольные Камские виды были тому причиной.
Едва проводница лязгала спускаемой лестницей, напоенный мазутом воздух рассекал залихватский свист.
— Чижик! — Миша оказывался в первых рядах встречающих. Едва Гирша сходил с поезда, как попадал в удушающие объятия. Далее следовала традиционная игра.
— Чижик-пыжик, где ты был? — заводил Миша.
— В Волгограде водку пил! — отзывался Гирша.
Такая игра «в города». Конечно, порой название города вроде Баку или Москвы ломало всю рифму, но нынешний Волгоград подходил идеально.
Как всегда Гирша потрепал Мишу по серебрённым волосам (с каждым годом серебра прибавлялось) и дал себя расцеловать — телячьи нежности. Сквозь толчею — к автомобильной стоянке. Там поджидала неубиваемая Мишина «Нива». Тронулись. Сделали круг почета у высоченной стелы с орденом Ленина на вершине: строгая бетонная конструкция служила городу еще и гигантскими солнечными часами. Денек выдался безоблачным, даже жарким, и тень от стелы была четкой, как часовая стрелка, и указывала на высаженную петуниями цифру «тринадцать».
Крутанув руль в сине-желтой оплетке, Миша повернул на улицу Ленина. Миновали скверик с плещущимися в фонтане детьми и здоровенным бронзовым бюстом Дзержинского, будто охранявшим въезд в город. Улица Ленина — эдакая «ковровая дорожка» от вокзала к центру города. Вот пафосная сталинка — ЗАГС, где Гирша и Тери расписались двадцать лет назад. Бр-р-р-р! Вот беломраморная громада драмтеатра, росшая на глазах семь лет. Гирша все хотел сходить туда с Тери на премьеру, но строители не уложились в срок их брака. Дальше по курсу — огромный угольно-черный монумент героям фронта и тыла. Рабочий и солдат, воздев вверх по руке, по замыслу скульптора поднимали народ на борьбу с врагом. Но, подобно всем великим, скульптор понят не был, и в народе монумент называли просто «голосующие»: солдат и рабочий будто ловили попутку. Но Миша проехал мимо «голосующих», за которыми вплоть до Дома Советов раскинулся широченный пустырь — эспланада. Городской архитектор подсмотрел ее во время поездки в Бразилию, вот и попали под ковш эскалатора дореволюционные бревенчатые домики с покосившимися заборами, сады с огородами и узенькая речушка, загнанная теперь в бетонную трубу. Гирша еще воочию видел этот островок сельской глубинки посреди растущего вверх бетонного города.
«Боже мой, только сейчас понимаю: как все изменилось! Город молодеет и молодеет, жаль только мы стареем».
Миша болтал вместо диктора по радио. Совсем как в детстве, когда они впервые встретились в автобусе, который повез их на сборы по спортивной гимнастике в Свердловск. Клял на чем свет стоит протекающую крышу цирка, отбившихся от рук распространителей билетов, убитые гостиницы…
Однако, вместо того, чтобы ехать по прямой через Северную дамбу, к цирку, Миша еще раз крутанул руль влево и свернул на улицу Двадцать пятого октября.
— Так, — Гирша сразу почувствовал недоброе. — Ты что-то удумал. Разворачивай.
— Чижик. Я думаю, этот цирк надо прекращать!
— Думает он!
Нива выехала на улицу Советская, промчала мимо оперного сквера, где под сенью кленов и лип разливалось чье-то звонкое вибрато — наверняка утренняя репетиция в театре, и остановилась у знакомой сталинки.
— Приехали, — отрапортовал Миша. — Выходим.
— Э, дружочек, не. Я еще понимаю жить там, когда Тери была со мной, но сейчас?! Или ты забыл, как ее родители меня сгноить хотели?!
— В первый раз вижу буржуя, который не хочет жить в родных палатах. Не капризничай. Деспоты давно в земле гниют.
— Миша!
Игнорируя ноты протеста, Миша достал из багажника чемодан и припустил в сторону подъезда. Слышали бы его Евгения Федоровна и Василий Сергеевич!.. В могиле перевернулись бы.
Гирша искоса взглянул из окна машины на знакомую дверь с облупившейся краской. У нее был очень высокий порог. Когда на свадьбе Гирша переносил через него Тери, то споткнулся, и они едва не растянулись на земле. Мелочь, но уже с той поры Гирша переступал этот порог с большой неохотой. Однако жизнь заставляла. Все отпуска за время семейной жизни Гирша провел в этом доме: как же можно не повидать драгоценных родителей, а ехать в Крым или на Кавказ?! Ведь мамочка с папочкой скучают, ждут не дождутся единственную доченьку. Но, как только дочка приезжала, её полоскали по самые уши. Одно и то же: зачем выбрала цирк, зачем выскочила за деревенщину, зачем разбиваешь нам сердце?! Драгоценная дочка, по планам родителей, должна была пойти по их стопам — в науку. Это серьезно. А кривляться на потеху публике могут только бездельники и чокнутые.
«Делу время, потехе час, — говаривал Василий Сергеевич, — А цирк ваш — разве это дело? Ладно бы еще спорт…»
Правда, из всех видов спорта Василия Сергеевича интересовал только футбол. Поэтому шансы вырасти в глазах тестя оставались невелики.
А когда Тери упала?.. Год тяжелейшей реабилитации. Год, в который Гирша только и слышал, что не уберег их драгоценность! Ему ставили в вину и непригодные новые веревки, и отсутствие лонжи, от которой Тери сама со скандалом отказалась с последней разнарядки.
Когда стало понятно, что с воздушной гимнастикой покончено, Василий Сергеевич с барского плеча купил им аттракцион у уходящего на пенсию иллюзиониста.
— Ничего другого, кроме как кривляться, вы все равно не умеете, — сказал он. Из его уст это звучало как приговор.
Сначала ушли родители Тери, потом, пусть и не в мир иной, она сама. И своя квартира — мечта миллионов советских граждан, стала для Гирши кошмаром. Скажи сотрудник КГБ, допрашивавший его по обстоятельствам бегства жены, что его, поганца эдакого, выселяют из трешки в центре на положенные ему двенадцать квадратов на окраине — Гирша принял бы это как избавление. Увы.
Одним словом, сталинка навевала воспоминания мрачные, которые хотелось забыть, а не воскрешать. Встретившая Гиршу кипа квитанций с набежавшими пенями, торчавшая из почтового ящика на двери, только усиливала желание развернуться и уйти.
Но Миша сам подобрал в связке необходимый ключ, дверь с натугой, но поддалась, и они зашли в пустовавшую квартиру. Гирше стало дурно. В спертом, даже затхлом воздухе заброшенной годами квартире ему чудился аромат шипровых духов. Тери любила сбрызнуть себя ими перед выходом.
— Особое приглашение требуется? — Миша решительно прошел на кухню и залез на подоконник. Звук отдираемого малярного скотча, лязг отпираемых шпингалетов — и вот в квартиру впустили пьянящий июньский ветерок и стрижиное верещание. Гирша брел неверной поступью, будто ступал не по березовому паркету, а по битому стеклу. По углам развевались лоскутья паутины, окна пожелтели от высохших брызг и пыли, на всем, свезенном из дальних странствий: грамотах и фото в рамках, наградных кубках и статуэтках, реквизите, подаренном на память другими иллюзионистами — тусклый серый налет. Сюда б Сашу выписать — было бы где ему развернуться.
Миша начал процесс уборки с настенного буфета, откуда незамедлительно прибрал бутылку французского коньяка. Закупоренную.
— Вот это клад! — присвистнул он, держа бутылку на руке, как младенца, — Такое добро не должно пропадать!
— Нравится? Забирай, — Гирша уселся на венский стул и прикрыл глаза — от яркого солнечного света и свежего воздуха кружилась голова.
— Чижик, ты чего? — на лице у Миши читалась искренняя тревога. — Ясен пень, мы распьем этого красавца вместе. Это не обсуждается. Только вот штопор где надыбать…
Миша отодвинул ящик для столовых приборов и загремел вилками-ложками.
— Дома у себя найдешь, — отрезал Гирша, — Или оттого сюда завалился, что Наташа снова попросила?
Бренчание столовых приборов прекратилось. Бросив поиски штопора, Миша плюхнулся на стул рядом:
— Ну ты даешь, чижик… Не ожидал. Ты что это, думаешь, я тут с тобой, чтоб только чтобы горло промочить, что ли?
— А когда-то было иначе, Миш?
Миша отставил бутылку коньяка и весь как-то сгорбился. В его выразительных глазах (которые так контрастировали с его шибутным характером) разлилась печаль:
— Брезгуешь, значит. Понимаю. Комсомольчик твой от этого дела отвадил?
— Своим умом дошел. И тебе советую, пока собственные собаки не покусали.
— Ты мне тут нотаций не читай! — затряс пальцем Миша, — Мне этого дела дома хватает! Еще и на собрании пропесочили. Под конец-то сезона. Понизят они меня в должности! Куда дальше-то? До уборщика клеток? Лучше сразу расчетку — и на выход. Только пить я к нему хожу, ага. Да если б не я тогда, на гаражах, ты бы — того. На Егошихинское кладбище к тебе в гости ходил бы.
И вот тут-то Гирша спорить не стал: за тот декабрьский морозный день он вовек у Миши в должниках.
Это была первая зима, как Тери ушла. Гирша пил, пил крепко, не просыхая. Оставаться в опостылевшей квартире не было сил. Он мог начать пить в одном месте и закончить совершенно в другом. И нет, он не засиживался на чужих квартирах в пьяных компаниях — даже в попойке он прежде всего был одиночкой. Чаще всего Гирша брал машину, выезжал куда-нибудь на безлюдный берег Камы, там напивался и засыпал при включенном моторе.
Однажды он решил сократить ритуал и напился в салоне Волги, не выезжая из гаража. Проснулся от сковавшего тело холода: продрогшими пальцами провернул ключ зажигания и снова впал в забытье.
Очнулся Гирша уже на снегу, над ним — звездное небо да испуганное лицо Миши, который тряс его за грудки и что-то кричал. Когда Гирша вдоволь откашлялся и достаточно окреп, что приподняться на локтях, он увидел раскрытые ворота гаража и утопающую в облаке выхлопного газа «Волгу». Видимо, забыл открыть ворота…
— Ты что, выпилиться с горя решил? — никогда еще Гирша не видел, чтобы Миша на него сердился.
— Нет, просто набухался, — сказал Гирша и отвел взгляд.
— Бухал и без меня?! Много в одно выжрал, еврейская ты душа?
— А ты поди за этим ко мне и шел…
— Ну чё так сразу? — Миша отвернулся. — И вообще, если б не я, давно б в Землю обетованную отправился.
— В Израиль что ли?
— В Сектор Газа, блин. Чижик, ну ты чего? В одного водку кто жрет? А подстраховать кому? Запомни: в попойке, как в любви. Нужны, минимум, двое.
— Пьяные оргии тоже предполагаются?
— Так, любовь отдельно, попойка отдельно. А то и то — не получится.
«Волгу» Гирша вскоре продал, от греха подальше, а сам перебрался в цирковую гостиницу — постоянное соседство и ушлый комендант вынуждали сохранять человеческое обличие. Да и скорую, если что, кто-нибудь да вызовет. А тут? Высокие сталинские потолки давили, Гирша становился нервным, как животное, втиснутое в клетку.
— Да, тогда ты успел вовремя, — сказал Гирша. — Я до сих пор считаю тебя своим ангелом-хранителем.
— И этому ангелу, заметь, ты вероломно разбиваешь сердце! Променял меня на этого засранца.
— Ты про Сашу, что ли? — Гирша позволил себе улыбнуться краешком рта. — Он хороший парень. Очень добрый. Он мне сезон ассистировал. Вы начали с ним не с того.
— Чтобы какой-то шкет и угрожал на меня пожаловаться? В мое время мы таких ставили на место.
Гирша отвернулся, чтобы скрыть просящуюся на губы широкую улыбку. Миша ее не поймет. Сбежал из кухни в гостиную — бывшую спальню. Миша не отставал.