Часть 1 (2/2)
Зал дружно замер, будто играли в «море волнуется раз…»
— Это, конечно, не мое дело, — раздался скрипучий старческий голосок за Сашиной спиной, — но я как своего рода дрессировщик скажу: при должном старании до любой животинки можно достучаться. Вон, гусь, казалось бы, злющая птица, и до того доходит, что шипеть и щипаться на манеже — нельзя. А этим двум все — что с гуся вода, простите за тавтологию. Предлагаю поставить перед Главком вопрос об увольнении Фельдмана и Ващаева.
Саша в числе многих обернулся и смерил взглядом говорившего. Сухонький, скупо лысеющий старичок с семитским профилем и грустными глазами. Обманчивая немощь. Понятно, такой сдаст за милую душу.
Директор, два других члена суда и обвинитель на какое-то время лишились дара речи.
— Уважаемый суд, — первым проклюнулся голос защитника, — что же мы все кнутом действуем? Предупреждение-порицание-выговор-перевод. Андрей Вольфович, вот хоть вы скажите, вы вашего гуся когда дрессируете, стегаете его прутиком?
— Что за варварство! — возмутился тот самый старичок, — Это прошлый век. Подкормка, положительное подкрепление по Дурову<span class="footnote" id="fn_36483931_8"></span>…
— Совершенно верно, — закивала защитник, — вот и нам нужно положительное подкрепление.
— Что, премию им предлагаете давать за явку в трезвом виде? — наседала обвинитель.
— Нет, это не решается деньгами, — ух, защитницу понесло! — Тут человеческое участие нужно.
— Сиделку им приставить? — не унималась обвинитель.
— Зачем сиделку, когда есть наши комсомольцы! Даже в нашем нестабильном коллективе много отличных, инициативных ребят. Возьмут их обоих под шефство. У нас имелась успешная практика ведения асоциальных элементов. Я, как второй секретарь нашей комсомольской ячейки, готова взять это под свой контроль.
— А это мысль! — затер подбородок директор и стал о чем-то шушукаться с коллегами по судейству.
— Ну, и кто будут эти смельчаки? — протянул он чуть погодя.
— Давайте меня! — потянул руку шутивший верзила.
— Неплохая попытка, Антон, но нет! — отрезал директор, — Знаем мы тебя. Ты только скрасишь им компанию. Кто еще готов? Давайте поживее! Как там говорится, «партия сказала — надо, комсомол ответил — есть!»
И пристально в зал смотрит. Как иронизировала Сашина математичка, «лес рук». Челюсти сковала подступившая зевота. Саша поднес руку ко рту, чтобы прикрыться…
— А-а-а, новенький! — воскликнул директор так, что Саша вздрогнул. — Правильно говорят, что московский комсомол самый передовой, идейно-подкованный!
Этого еще не хватало! В памяти всплыли леденящие кровь воспоминания о шефстве (еще в бытность пионером) над дементной старухой. Саше никогда не вытравить из памяти бегавших по ее платью рыжих прусаков размером с бабушкин орден трудового знамени. Наверное, именно этой старухе он обязан патологической тягой к наведению чистоты...
Взгляды всех присутствующих были обращены на Сашу. Брать и отнекиваться как-то не комильфо.
Директор дал отмашку: артисты повскакивали с мест и поспешили за форганг. Саша растерянно остался сидеть. Угораздило же его: и Коваленко не встретил, и алкашей до кучи повесили. Саша уже заочно ненавидел этих мушкетеров. Третьим он точно не заделается.
Запах тухлятины ударил в нос, как под дых. Из сухого саднящего горла вырвался клокочущий звук умирающей скотины. Почему так мокро?..
Гирша медленно разомкнул слипшиеся веки. Пульсирующую голову удалось поднять далеко не сразу.
Стол перед ним напоминал поле после побоища: опрокинутые граненые стаканы, обглоданные куриные крылышки с подтухшей кожицей в склизких лужах рассола, огрызки огурцов и заветревшиеся ошметки скумбрии в крошках — все это вялилось под яркими солнечными лучами и воняло.
Нутро (явно не голова, та совершенно не соображала) чего-то просило. Взгляд Гирши остановился на неопрокинутом стакане, где еще теплились пятьдесят грамм беленькой. Облизнув пересохшие губы, он протянул руку. Оставалось совсем немного до заветной цели, но руку пробила дрожь, и ее повело, как машину на гололеде. Стакан опрокинулся, оросив стол, а не горло. Сердце сжало горечью потери.
— Ну блядь. Ми-и-иша!
Как назло, солнце слепило вовсю. Шторы не защищали и понуро висели на нескольких кольцах: остальные раскатились по полу. Жмурясь и пошатываясь, Гирша встал, чтобы перенести свое тело на смятую постель — в тень.
Из экранчика телевизора сквозь помехи прорывалась передача «В мире животных». Песков с Дроздовым посреди заснеженной тайги горячо спорили о возрасте елки, словно делили женщину, а не дерево.
Гирша почти доплелся до кровати, чтобы наконец рухнуть вниз, но в дверь постучались. Гости? Рановато. Судя по солнцу еще и двух нет, винно-водочные не работают.
— Никого нет, — рявкнул он.
Дверь открылась (он забыл ее запереть?!), и в проеме показалась осунувшаяся физиономия шпреха. Обиженный Жора собственной персоной. И ведь не устал смотреть как на пустое место! Скользнув светлыми глазами по захламленной комнате, скривил губы и вскинул голову. Круглый рыхлый подбородочек с мягкой складочкой синхронно всколыхнулись. Скажи, что этот боров был некогда силовым акробатом — никто не поверит.
— Я же сказал, никого нет, — буркнул Гирша.
— А мне послышалось «войдите», — сказал Жорж, тут же демонстративно заткнув нос. — Боже, у тебя Анфиса сдохла?
— Иди лесом, Жор.
— С удовольствием! Только новенького размещу.
— Новенького?..
— Представь себе! Труппа обновляется! Не все же на старом репертуаре ездить.
За дверью послышалось приближающиеся пыхтение и грохот. Кто-то с трудом тащил пожитки через узкий коридор гостиницы. Там бы и застрял!..
— Прошу любить и жаловать… — На пороге застыл невысокий крепкий парнишка. Лохматая челка топорщилась над слегка заплывшими, точно фисташка в скорлупке, глазами, а вздернутый в веснушку нос наверняка повсюду лез не в свои дела. Карикатурный, рыжий, словно срисованный с мультяшного Антошки — такие даже в старости остаются в мальчишках.
— О-о-о-ой, — протянул рыжий, оглядывая комнату. — Любовью тут даже не пахнет. Товарищи, я тут жить не буду! Георгий Васильевич, ставьте раскладушку к ребятам, я парень компактный. На антресоли залезу. Еще и место останется.
— Разбежался. — Жорж скорчил гримасу и брезгливо переступил через лежащую на полу куртку. — Нам тут нагоняи от Минтруда не нужны. Государство обещало вам условия? Получите.
— Какие-то условные у вас условия!..
После нескольких попыток выставить вещи непрошеного гостя за дверь Гирша перешел к переговорам:
— Жорочка, милый. Прекрати. Поговори с Лазаревичем. Здесь какая-то ошибка.
— Может что-то притупило твою память? — Жорж постучал пальцами по горлу. — Ты уже не первый сюжет. И даже не второй. Никто не станет плясать под твою дудку.
— Да я, да я… — Гирша собрал остатки воли в кулак. — Возьму и на манеж не выйду.
— Прекрасно! — голос Жоржа так и сочился ядом, вот же дрянь злопамятная. — Наконец-то тебя выпнут.
— А я не боюсь увольнения!
— Интересно, на что ты будешь пить? Или снова будешь за деньги показывать тот фокус?.. — спросил Жорж и, будто не слыша горлового клокотания, обратился к рыжему. — Ну что ж, Александр Павлович, располагайтесь со всеми удобствами. А мне пора.
Плюнул в душу и ушел. Рыжий неприкаянно топтался на пороге, опершись задницей о громоздкий новехонький чемодан. Не иначе целая кофра, без остатка вбирающая в себя и гардероб, и реквизит артиста. Тащить такую громадину по лестничным пролетам обратно во двор будет весьма проблематично. Лифт не работал уже с неделю.
— Чего застыл? — спросил Гирша и проковылял обратно к кровати. — Заходи, раз приперся.
Рыжий молча затащил чемодан в комнату. Поставив его у стены, растерянно огляделся, но надолго его взгляд ни на чем не задерживался.
Комната словно пережила Апокалипсис. Гирша не прибирался здесь с того момента, как вернулся с последней разнарядки. На подоконнике скопился серый слой тополиного пуха, пыли и дохлых мух. Замасленные обрывки газет, вчерашний ужин и переполненная пепельница похоронили под собой стол. Пустые пачки от сигарет стопками лежали на стуле. Анфиса грызла остатки наструганной моркови в клетке, но разбросала влажное сено по полу. Из ее невычищенной клетки несло мокрыми опилками, мочой и пометом. Курган из одежды погреб под собой вторую кровать: шкаф пустовал, все пожитки были здесь. Садиться рыжему было решительно некуда, как и ступить.
Гирша достал из-под подушки заначку и закурил. Горький дым поплыл под потолок, который уже давно перестал быть белым.
— Куришь? — спросил он.
— Еще чего, — рыжий упер руки в бока.
— Это хорошо. Все равно не дам. И ел чтобы на кухне. Не хочу нюхать, что ты там ешь.
— Да тут как бы… — рыжий красноречивым взглядом обвел комнату.
— Помолчи. И чтобы никаких девок мне тут.
— Девок?! Да девки сюда ни ногой!
— Вот и славно, — и Гирша сделал глубокую затяжку.
— Вы не волнуйтесь. Как только я подкоплю — тут же съеду из этих клоповников.
Гирша пропустил это мимо ушей. Каждый молодой артист обещает себе три вещи: останавливаться в лучших гостиницах, есть в ресторанах и не выбираться из заграницы. Только сбывается потом не с каждым.
— Ты что кончал?
— ГУЦЭИ, — рыжий приосанился, поправив челку на лбу.
Гирша прикусил сигарету. Как предсказуемо, не так ли? Гирша бегло оценил фигуру рыжего. Мелкий и крепкий, хоть мускулатура и терялась в бесформенной джинсовке. Кожа на руках сухая, с трещинами: такое случается от частого употребления магнезии и свиданий с грифом. Ладони сплошь усыпаны мозолями. Явно из верхних акробатов или вольтижеров<span class="footnote" id="fn_36483931_9"></span>.
— Профиль — воздушная гимнастика. Вольтижер. — словно озвучив его мысли, сказал рыжий.
— Закономерно.
— По мне видно?
— Ваши туповатые физиономии видно даже с земли.
Рыжий тут же нахмурился и воинственно сложил руки на груди:
— Ну куда мне до ваших высот. Недосягаемый Фэлл. Пузыри, как и ассистентки, у вас исчезают только так.
— Продолжишь в таком же духе — исчезнешь и ты.
— А я в форточку не пролезу. А на большее, чем форточка, ваши чудеса неспособны.
— На чудеса не способен, говоришь? — гаркнул Гирша, потушив сигарету о стену. — Чудо! Чудо!.. Чудо…
А ведь этот засранец был прав. Он не то что его в форточку не запихнет, но даже не догонит. В похмелье он становился неповоротливым, как цирковой бегемот Биба — их ветеран, которого Лазаревич который год грозился сдать в зоопарк, но мест не было.
— Ну все, я пошел обедать. На кухню. — рыжий глянул на наручные часы и сделал акцент на «кухне». — Чтоб запахом вас не раздражать!
«Тупой и упрямый. Упрямый и тупой», — подумал Гирша и прикрыл глаза ладонью.
Он еще долго лежал после того, как хлопнула дверь. И за что Лазаревич так с ним?! Кто возил этому неблагодарному инвалиду подарки из заграничных гастролей?! Кто в Швейцарии достал его сыну препараты, которые не выпускали в Союзе?! Кто вступился за него в Главке, когда думали, что тот проворовался на десять тысяч?! Все пьяница-Фэлл! И после этого он не заслужил приватной комнатушки в цирковой гостинице?!
Гирша потер налившиеся тяжестью виски. Тери всегда говорила, что это стучится его злоба. Мама же давала ему таблетку под язык, и все проходило. А теперь ни Тери, ни мамы. Все бросили. По-разному, но бросили.
Гирша медленно поднялся и, кряхтя, смел объедки со стола в мусорное ведро. Он даже сделал над собой усилие и подмел пол. На разбор вещей не хватило. Убрал их комом в шкаф, заполонив все полки, но рыжий должен быть ему благодарен и за это.
Гирша мельком взглянул на себя в зеркало. Он напрочь зарос сединой, как дерево накипным лишайником. От былых русых кудрей не осталось и следа. Взгляд, некогда украшавший цирковые афиши, потух, точно бычок в пепельнице. Не человек, не Артист с большой буквы, а обветшавший реквизит, которому самая дорога на свалку.
Гирша попробовал улыбнуться сам себе. Какой-то недоакадемик по телевизору говорил, что даже при деланной улыбке лицевые мышцы посылают мозгу импульс, и тот выдает гормон счастья. Может, мозг и выдал какой-то там гормон, но явно не тот. Ему улыбался потрепанный старик с пожелтевшими от курева зубами и пустыми, несмеющимися глазами. Улыбку перекосило, после чего она перешла в горестную ухмылку. Хмель улетучился из головы окончательно.
Пошатываясь, не снимая сланцев, Гирша подобрал с пола импортную куртку, кожа которой местами затерлась, что не мешало ей оставаться предметом гордости. Рукой нащупал в кармане пять-шесть монет — сдачу, оставшуюся со вчерашнего «банкета». На пару кружек пива хватит, он спасен.