Часть 6 (1/2)

Под одобрительный возглас Нанетты Рене залихватски водружает мушкет на плечо. Если быть точнее, это движение выходит не слишком-то залихватским — оружие всë же тяжеловато.

— Готова спорить, вы превосходно стреляете.

— Нет нужды в спорах, — откликается Рене нарочито церемонным тоном. — Мне доводилось стрелять из рогатки, и промахов я не знала.

Нанетта заливисто смеëтся — быть может, сочла это шуткой? А ведь Рене и впрямь освобождала соседские деревья от груза яблок и груш с исключительным мастерством. Если ситуация выходила из-под контроля — спасаться бегством успешно удавалось не в последнюю очередь благодаря незамысловатым нарядам. А вот те пышные платья, что Рене носит теперь, для таких целей крайне неудобны.

Пуля даже не задевает мишень («понятно, мушкет — не рогатка», — рассудительно комментирует Нанетта), и Рене предпринимает новую попытку, постепенно наполняясь азартом. А многие из придворных дам — да и не только дам — ещё называли стрельбу по мишеням скучным занятием! Запах пороха — конечно, далеко не благоухание цветов, но это просто досадная мелочь.

Нанетту, выступающую пока в роли зрительницы, это мероприятие, очевидно, увлекает не меньше — успехам Рене она радуется, будто своим. Сама же Рене не может отделаться от ассоциации не то с ребëнком, не то с молодой энергичной собакой — наподобие её нового знакомого Вилларсо. Сравнение это могло бы показаться оскорбительным, будь оно озвучено — однако Рене не вкладывает в него ничего дурного. Нанетте не помешало бы приобрести больше осмотрительности, но утратить эту редкую живость и непосредственность, заставляющую всë в мире считать интересным и занимательным, было бы огорчительно.

Рене выпускает в мишень пулю за пулей, одновременно с этим вслушиваясь в разговоры окружающих, прерываемые выстрелами. Ведьмы, новый глава полиции, принц Конде… Пожалуй, последний вызывает наибольшее беспокойство. Впрочем, не станет же он строить Рене козни, даже если узнает её — это ведь было бы глупо.

Прицеливаясь в очередной раз, она вдруг вспоминает чей-то совет вообразить своей целью кого-то очень неприятного. Что ж, пусть её сейчас ожидает Жак-Бенинь… и Шарль (даром что он давно уже кормит червей), и… и… Рене машинально оглядывается, словно проверяя, что никто не распознал её крамольных фантазий, которые не может высказать даже мысленно. Вернув взгляд на мишень, стреляет… и попадает совсем близко к центру.

— Я ведь говорил, что вам опасно переходить дорогу!

Другой восхищëнный возглас — на сей раз принадлежащий Лу. Рене лелеет надежду на то, что теперь самообладание не изменит ей.

— Велика важность — поразить неподвижную цель… — откликается она, едва ли не оправдываясь.

— Так вы и не охотник. И всё же я был бы рад увидеть, как вы подтвердите свой образ Дианы…

Что ж, если отвлечься от выводов, которые Рене сделала ещё вчера — вполне возможно сохранять спокойствие. Лу поражает соседнюю мишень в самый центр, почти не прицеливаясь, отчего Рене непроизвольно ахает. Нанетта же тоже пробует выстрелить, однако когда пуля приземляется на траву — фыркает и удаляется.

— Обиделась, — Лу ласково смеëтся, — на пулю, на мушкет, на мишень… Надеюсь, не на вас и не на меня.

И, помолчав немного, добавляет:

— Я, признаться, рад, что она избрала ваше общество. Если бы я только знал, что мадам де Монтеспан… Не хотел бы я отзываться о ней дурно, но её обращение с Нанеттой… Как мог я быть таким слепцом?

Слишком похожи, — усмехается Рене внутренне. И отчего-то думает о том, что ей повезло с братом…

— Нанетта её цитировала, — вспоминает Рене. — Мол, теперь мне выгодна будет такая подруга.

— Страшно представить, какую выгоду Франсуаза могла в ней искать!

Эту реплику Лу почти выплëвывает сквозь зубы, сопровождая её выстрелом. Надо полагать, дорогу опасно переходить не только Рене.

Она тоже прицеливается, и вдруг ощущает, как её плечи выравнивают деликатным и вместе с тем уверенным движением.

— Ну вы и хитрый лис! — хихикает Рене.

— С чего это я лис? — невозмутимо откликается Лу. — Вы неправильно стояли.

— Это не помешало мне попасть чуть ли не в яблочко.

— Я вашего успеха не принижаю. Только вы в таком положении устали бы.

Вскорости Рене уже нарочно накреняет корпус, чтобы почувствовать хватку длинных изящных пальцев через ткань мужского наряда. Похоже, Лу эта маленькая хитрость доставляет не меньшее наслаждение, чем ей.

Однако настроение портит воспоминание о недавнем донесении Клода. Хочется пожаловаться. Или довериться? Вероятно, всë же пожаловаться.

— Александр назначил мне встречу в Париже для передачи некоего сверхсекретного сообщения. Самому ему посетить Версаль, понимаете ли, недосуг. — Рене ворчливо прибавляет: — Разнеживает людей семейная жизнь…

— Почему же нельзя изложить эти сведения в письме?

— Это, видите ли, рискованно — а искусство шифрования я так и не освоила. О чëм Клод не преминул мне напомнить.

— Вот так совпадение! — немедленно подхватывает Лу. — Я в этом тоже плох. Меня пытались ему обучить, но я был не в состоянии удержать в памяти даже самый элементарный шифр<span class="footnote" id="fn_37096415_0"></span>.

Рене восклицает с шутливым торжеством:

— Неужели нашлось что-то, в чëм вы слабы, помимо карт и стихосложения?

— Увы, слишком во многом…

Лу едва слышно бормочет себе под нос. Это похоже на то, как актёры изображают шëпот — только здесь открытость, а не притворство. И тут же Лу переводит тему, вопрошая уже громче:

— Не опасно ли ехать в Париж сейчас, когда там рыскают ищейки Ла Рейни?

— А ведь это идея… Можно было бы по пути попробовать разузнать о нëм что-нибудь. Не возьму в толк, почему он так помешался на каких-то ведьмах.

— Я слукавил бы, если бы сказал, что нахожусь в восторге от вашей затеи.

Лу, уже успевший изрешетить центр мишени, отдаëт мушкет слуге и задумчиво вздыхает, привычно складывая руки на груди.

— Я вполне понимаю, что ваша служба состоит главным образом в том, чтобы совать повсюду ваш прелестный нос, и всë же… Отправляться в пасть к этому зверю одной?

— Не одной, — уточняет Рене. — Я планировала взять с собой своих служанок.

Лу фыркает:

— Нечего сказать, надëжная охрана!

Рене ищет в себе возмущение по поводу его беспокойства — и не находит. Ей приятно, действительно приятно, и она даже не собирается это отрицать.

— Не хотите же вы предложить свою компанию! Король едва ли скажет вам спасибо, если вы отлучитесь со службы.

Лу морщится, точно от кислого.

— Этого я и не думал предлагать. Но если я выделю вам кого-нибудь из своих людей… — И торопливо прибавляет: — Будьте покойны, теперь уровень их дисциплины не тот, что был прежде.

— Неужто выдрессировали их? — усмехается Рене.

— Мне не слишком нравится это понятие применительно к людям, однако… я основательно ими занялся.

Поколебавшись немного — по привычке и для порядка — Рене кивает:

— Пожалуй, ваша идея не лишена смысла.

Солнце начинает припекать всë сильнее, делая запах пороха ещё отчëтливее. Бессознательно любуясь золотистыми искрами в волосах Лу, Рене договаривается о времени и месте. Уже удаляясь, она решается поблагодарить его, и почти наскучившие мысли об уязвлëнной гордости меркнут в радостном блеске его глаз.

Ближе к вечеру она просит снарядить экипаж для своей вылазки — и встречает рослого гвардейца неподалёку.

— Мне велено сопровождать вас, мадемуазель.

— Весьма польщена, месье..?

— Огюст де Курбевиль<span class="footnote" id="fn_37096415_1"></span>. Можете звать меня просто Огюстом.

Экипаж трогается с места — встреча с Александром назначена у дома Рене. Так что всë могло бы выглядеть обычным визитом к отцу — если бы не просьба проложить маршрут через Двор чудес.

Огюст кажется невозмутимым. Всë же просьба конвоировать некую придворную даму наверняка смотрелась со стороны по меньшей мере нестандартно. Тем не менее, он безропотно послушался и не выказал никаких признаков недовольства. Какое, должно быть, влияние Лу имеет на своих подчинëнных. Сколь различно он ведëт себя с ними и с нею… и всë же также оказывает на неë влияние совсем иного рода.

Далëкие от изысканных ароматы Парижа ощущаются всë отчëтливее. Ещё тремя годами ранее Рене и предположить не могла, что станет такой брезгливой. Воспоминания о её отрочестве, когда она сбывала краденые вещи, будучи частой гостьей трущоб, успели поблекнуть — однако сейчас с них словно бы стряхивается пыль времëн.

На улицах царит полнейший кавардак. Рене даже не предполагала, что деятельность Ла-Рейни примет такие масштабы: простолюдинок — почему-то исключительно женщин — хватают и заталкивают в повозки, точно какой-то скарб. Руководит этим процессом сам новоиспечëнный начальник полиции — можно было бы восхититься таким рвением, если бы не его фанатизм. Зрение выхватывает знакомое лицо работницы ломбарда, частой посетительницей которого Рене была в своё время — та выкрикивает оправдания, что всего лишь покупала лекарство, а не яд, — но Ла-Рейни глух к её доводам.

Дороги запружены повозками и полицейскими, и перспектива опоздать на встречу видится вполне реальной. Не испытывая ни малейшего желания выслушивать упрëки Александра, Рене покидает карету в сопровождении Огюста, приближаясь к Ла-Рейни.

— Не могли бы вы расчистить дороги, месье? — начать стоит с вежливой просьбы. — Мой отец ожидает меня.

Ла-Рейни хмурится, оглядывая Рене. Возможно, узнал в ней ту, кто решила подшутить над ним в день его заступления на новую должность, неверно направив его?

— Вас здесь быть не должно, мадемуазель.

— Отчего же? Я попросила кучера срезать путь, а здесь…

— Через Двор чудес? Чтобы вас ограбили, а он поимел с этого долю?

— Но ведь вы и ваша полиция не допустите такого исхода, верно? — Рене переходит на невинное воркование. — С вами Париж в безопасности.

— Всë бы хорошо, только при чëм здесь безобидные старушки? — вступает Огюст. — Это с их стороны следует бояться разбоя?

— Безобидные? — тон Ла-Рейни сочится гневом. — Вы не представляете себе, на что способны ведьмы.

— Откуда же вам стало известно, что они ведьмы? — глаза Рене распахиваются в притворном удивлении. — Не может же столь благочестивый человек, как вы, посещать их шабаши?

Ла-Рейни закатывает глаза, не скрывая раздражения.

— Эта дискуссия меня порядком утомила. Вам следует покинуть это место.

— Так мы бы и рады покинуть!

— Настоятельно рекомендую позволить мадемуазель проехать.

Ладонь Огюста ложится на мушкет — возможно, слишком поспешно, однако убедительно. С тяжëлым вздохом Ла-Рейни кивает, и после нескольких приказов и жестов образуется свободное пространство.

К тому времени, как экипаж прибывает к отцовскому дому, уже темнеет. Завидев Александра, притворяющегося, будто он как ни в чëм ни бывало прогуливается вдоль ограды, Рене покидает карету, уверяя Огюста, что сейчас сопровождение ей не требуется. Обменявшись с Александром короткими приветствиями, она переходит к делу.

— Что же у вас за срочное донесение, которое нельзя было передать иначе как с глазу на глаз?

Тот, также не настроенный на хождение вокруг да около, коротко выпаливает:

— Короля собираются отравить. Вероятнее всего, женщина.

Рене, обескураженная таким известием и утомлëнная взаимодействием с Ла-Рейни, выплëскивает свои эмоции в нервном смехе.

— В самом деле? Быть может, ещё и навести порчу?

Александр закатывает глаза — в точности как тот самый Ла-Рейни.

— Разве я похож на шутника?

— К сожалению, отнюдь. И каким же образом я могу помочь?

«Помочь отравить?» — ехидно коверкает сознание. Хорошо всë же, что никто не способен читать её мысли. Даже Александр, сколь бы искусно он не читал людей.

— Вы ведь помните, зачем я сделал своей протеже именно вас. Вы вращаетесь в обществе придворных дам, и это должно поспособствовать вычислению потенциальной отравительницы.

— Я сделаю всë, что в моих силах, — машинально отвечает Рене, тут же размышляя: нельзя ли было бы прикинуться бессильной? — Однако меня беспокоит Ла-Рейни.

— Я склонен разделять ваше беспокойство. Вернее, — Александр тотчас исправляется, — я не вправе подвергать какому-либо сомнению решения Его Величества, однако в своë время я водил знакомство с Габриэлем, и этот опыт сложно назвать приятным.

Вероятно, они впрямь были на короткой ноге, раз Александр зовëт его по имени.

— Вы подозреваете его в чëм-то?

— На данный момент для этого нет оснований, но присмотреться к нему стоит. В моë отсутствие вы можете пользоваться услугами Клода, — Александр чуть усмехается. — Он, разумеется, изрядный лентяй и пьяница, но это и помогает ему добывать информацию — кажущаяся неопасность.

На обратном пути Рене наконец разрешает себе предаться размышлениям. Удивительное дело: отравления существовали испокон веков, но в последние пару лет они приобрели невиданный размах. Как только ни изощрялись жаждущие наследства или мести: яд в пище, на одежде, в лекарствах… Отравление — способ надëжный и позволяющий при соблюдении должной конспирации остаться безнаказанным. Пожелай Рене с кем-нибудь расправиться — вероятно, избрала бы именно его. Счастье, что ни к кому не потребовалось применять более суровое орудие, нежели острый язык или игнорирование. Однако настораживает тот факт, что некто избрал себе столь высокую цель. Стоит полагать, эта таинственная дама или крайне хитра, или крайне отчаянна.

Кому король мог чем-нибудь насолить? О, этот список слишком обширен. Таковых придворных можно было бы считать вместо овец перед сном… Рене давит зевок и совсем неизящно трëт глаза, пытаясь отогнать дремоту. Мыслительный процесс даëтся ей всë труднее, мозг проигрывает одни и те же фразы подобно испорченной музыкальной шкатулке, и кажется — можно смежить веки всего лишь на секунду… Лëгкая тряска рождает в затуманенном сознании ассоциацию с качанием в колыбели. Голова тоже становится непомерно тяжëлой — и как же хорошо, что есть плечо, куда можно её склонить.

«Лу… И почему он меня не обнимет… почему сам не предложит улечься? Хотя… погодите-ка, Лу никуда не отправлялся!»

Это внезапное осознание мгновенно проясняет разум. Сбросив остатки дремоты, Рене молниеносно отшатывается от Огюста.

— Прошу меня извинить, — произносит она чопорнее, чем планировала.

— Что вы, пустое, — бормочет Огюст, чей образ сдержанного стража на миг нарушает обескураженная гримаса.

Очевидно, короля следует поставить в известность о зреющем заговоре. Уж он-то должен быть заинтересован в том, чтобы ничто не затмевало его солнечный блеск! Рене намеревается подловить его во время традиционной утренней прогулки. Очередной спектакль — он ведь мнит себя таким прекрасным актëром. Придворные подобострастно взирают на короля, гадая: одарит ли он их взглядом или даже кивком головы? — и Рене вливается в их шеренгу. Шагнув чуть вперëд, она делает лëгкий реверанс. Он замечает этот жест, милостиво улыбаясь — сколько дам могли бы только мечтать о том, чтобы на них снизошла подробная благодать!

— Ваше Величество, позволите мне перемолвиться с вами словом по поводу готовящегося торжества? — спрашивает Рене, расхрабрившись, стоит королю поравняться с ней. Этот предлог выглядит более чем правдоподобно — редкий день в Версале обходится без какого-нибудь торжества, что не может не отражаться на стремительно пустеющей казне.

— Ах, прибытие Великого Конде. Разумеется, мадемуазель де Ноай.

Они отдаляются от толпы, и король вполголоса осведомляется:

— Вы ведь позвали меня не за этим?

— Вы исключительно проницательны, сир, — потешить королевское эго никогда не будет лишним, пусть щëки и начинают болеть от искусственной улыбки. — Александр сообщил мне, что вас планируют отравить.

Король беззаботно парирует, что эта угроза нависает над ним постоянно, и что он принимает необходимые меры предосторожности. Рене почти пробирает дрожь от воспоминания о специальных людях, рискующих здоровьем, а возможно, и жизнью, дегустируя все блюда, попадающие на стол.

Прежде чем удалиться для молитвы, король выражает уверенность в том, что Рене с лëгкостью раскроет это дело. Подумать только, она могла бы поспособствовать государственному перевороту, всего лишь бездействуя! Быть может, такую тактику и надлежит избрать? Однако в случае кончины короля регентом при дофине стала бы Мария-Терезия, что было бы чревато смутой… Едва ли из этого вышло бы что-то хорошее, особенно учитывая тот культ, что Людовик возвёл вокруг своей персоны. К тому же есть шанс, что если Рене проявит себя, ей могут даровать титул… поместье, богатство, независимость…

Потерявшись в своих далеко не самых благочестивых мыслях, она оступается, чуть не падая — однако её удерживает мужская ладонь.

— Благодарю вас, месье, вы меня спасли! — восклицает Рене, поворачиваясь к незнакомцу. — С кем имею честь..?

— Людовик де Бурбон. И кого же мне посчастливилось спасти?

Незнакомец оказывается вовсе не незнакомцем. Годы оставили на нëм свой отпечаток — это уже не тот миловидный юноша, которого ей представлял дядя-бунтовщик. И погубить её он может с той же лëгкостью, что и спасти.

— Рене де Ноай, — рекомендуется та, сохраняя непроницаемое выражение лица. Конде красноречиво молчит, очевидно ожидая оглашения её титула — и держать его в напряжении почти забавно.

— Разрешите узнать ваш титул, мадемуазель? — всë-таки интересуется тот.

— О, разумеется.

Рене, вспоминая успевшую в своë время наскучить излюбленную фразу отца, гласящую, что главное — не то, что она носит, а то, как она это носит, едва ли не с гордостью заявляет:

— Дочь маркиза.

Губы Великого Конде чуть заметно кривятся, однако высказать неодобрение открыто ему не позволяет этикет. Впрочем, что Рене за печаль — как бы он к ней ни относился, он слывëт приятелем её любимого драматурга. А значит, нужно не упускать шанса разузнать о нём.

— Известно ли вам, что поделывает Мольер?

— Переписывает своего «Тартюфа», выводя в качестве героя светское лицо.

— Хоть бы это сработало — я была бы рада увидеть «Тартюфа» вновь, пусть даже и переделанным… А что же его здоровье? — осведомляется Рене, наслышанная о нехорошем кашле Мольера.

— Считает, что сельский воздух вылечит его вернее любых врачей, — из тона Конде испаряется пренебрежение, — Похоже, все эти сражения со злыми языками знатно его подкосили.

— И всë же вы поддержали «Тартюфа». Это делает вам честь, месье.

Конде приосанивается. Можно даже представить, что для Рене он — не потенциальная угроза, а она для него — не напоминание о неудобном прошлом; что они могут запросто беседовать на близкую обоим тему…

— Полагаю, лишь последний остолоп не сумеет понять, что Мольер избрал мишенью своего остроумия не религию как таковую, а лицемеров, прикрывающихся ею.

Рене не решается выразить согласие — вдруг провокация? По счастью, её собеседника увлекает за собой для обсуждения военных вопросов горбун Анри, тот самый любезный друг Олимпии. Тогда Рене присоединяется к женскому обществу, включающему в себя ту самую Олимпию. С прекрасной осанкой и солидным ростом — она возвышается даже над мадам де Монтеспан — та выглядит гордо и величественно, точно богиня. Жемчужины на платье напоминают капли росы — должно быть, все сëстры Манчини любят жемчуг? Возможно, комплимент поможет расположить её к себе — тем более что он даже не будет неискренним.

— Ваш сегодняшний наряд замечательно вам подходит.

— Только вот скоро он станет мне не впору, и даже корсет не спасёт, — кривится Олимпия, складывая руки на животе. — Седьмой ребëнок! Мой муж никак не оставит меня в покое.

Всë же ей в какой-то степени повезло — думает Рене. Сколько женщин умирало в родах или напрочь теряло здоровье — а на внешности Олимпии многочисленные беременности, кажется, даже не отразились.

— Вы недовольны этим? — подаëт голос Нанетта, смягчая прямоту формулировки тактичностью интонации. — Я была бы счастлива стать матерью, но всё тщетно…

— Желания и стремления разных людей различны, — аккуратно дополняет Рене.

— Я сознаю это, но… В то время как одни печалятся из-за того что не могут получить что-то, другие были бы рады этим не обладать… Такое положение вещей видится мне несправедливым.

Олимпия презрительно фыркает.

— Неужели вы ищете справедливости? По справедливости место Луизы де Лавальер должна была занять я — и что же?

Она выкладывает всë откровенно, и это кажется неразумным, но эта откровенность, контрастирующая с двуличием Франсуазы, будто немного располагает к себе. Однако почему-то Олимпия держится с Рене пренебрежительно без какой-либо объективной причины. Впрочем, складывается впечатление, будто она зла на весь белый свет.

— Мне всë же думается, что судьба Луизы явно незавидна, — замечает Рене даже без тени иронии. — Едва ли вы хотели бы закончить свои дни в женском монастыре.

— Уж я бы так не закончила, будьте уверены.

— Дамы, я искренне не понимаю, чего такого уж дурного в женском монастыре.

Рене обращает взгляд на зрелую женщину, по ту пору сохранявшую молчание. Одета она по версальским меркам весьма целомудренно, а лицо её хранит печать смирения и добросердечия — однако это вполне может оказаться маской.

— Тогда отчего же вы находитесь не там? — ядовито откликается Олимпия.

— В настоящий момент моë место — здесь. Я получила должность гувернантки дофина по протекции мадам де Монтеспан, — женщина учтиво склоняет голову перед последней. — Ах, я ещё не со всеми успела познакомиться. Франсуаза Скаррон.

— О, так это ваш муж — золотое перо Франции? — восхищëнно выдыхает Нанетта. — Жаль, что я не посещала его салоны, так как была совсем юна — но мне рассказывала о них… тëтушка…

Последнее слово она произносит с опаской — видимо, страшится упоминания о своëм родстве со знаменитой интриганкой<span class="footnote" id="fn_37096415_2"></span>. Рене уже не в первый раз думает о том, как похоже и одновременно непохоже положение их семей.

— Верно, мой муж был удивительным человеком… упокой Господь его душу.

Выходит, всë же упокой.

— Мадам Скаррон проявила столько благочестия и терпения, ухаживая за своим парализованным супругом, что я сочла её кандидатуру самой подходящей, — елейно улыбается мадам де Монтеспан.

— Должно быть, это нелегко? — вырывается у Рене. — Болезни часто портят характер.

— Ничуть, Поль до конца своих дней сохранял жизнелюбие и бодрость духа, и не роптал на те испытания, что выпали на его долю… Почти не роптал, — исправляется мадам Скаррон. — Однако вынуждена покинуть ваше общество, поскольку я планировала помолиться.

Когда она удаляется на почтительное расстояние, Олимпия насмешливо интересуется:

— Что же вы, мадам де Монтеспан, нисколько не опасаетесь?

— Напротив, я спокойна. Религиозность и непривлекательная наружность бедной вдовы делают её совершенно безопасной.

Франсуаза держит себя царственно, в противоположность королеве, которая в этом году в свете начинающейся войны с Испанией старается казаться ещё незаметнее, чем обычно.

— О, неужели? Поговаривают, что вертихвосткой она была преизрядной. На что хранить верность мужу-калеке, когда его салон посещает столько молодых и знатных людей?

Франсуаза багровеет от гнева, и Рене замирает в предвкушении: увидеть её отстаивающей честь своей тëзки — что за зрелище!

— Вам должно быть стыдно передавать дурные слухи, Олимпия.

Рене с трудом сдерживает смешок, однако всерьëз задумывается: где же истина? Учитывая, что навряд ли это был брак по любви, возможные измены не так уж предоссудительны, как видится ей. Только искренна ли такая набожность? Рене привыкла к показной религиозности, однако судить наперëд опрометчиво, как она уже не раз убеждалась. Но кое о чëм судить она всë же может.

— А я не назвала бы её наружность дурной. Эти тëмные, точно перезревшие вишни, глаза… — Рене мечтательно — даже преувеличенно мечтательно — улыбается.

Франсуаза раздражённо вздыхает, резко разворачивается и уходит прочь — всë той же величавой, но в то же время слегка нервной походкой. Рене становится её даже немного жаль — ведь это наверняка утомительный труд: всячески угождать королю, манипуляциями добиваться от него желаемого, и при этом следить, чтобы никто не занял её невидимый трон…

— Это было забавно! — смеëтся Катерина. — Я готова аплодировать вам обоим.

Олимпия отчего-то даже не оскорбляется:

— В нынешнюю полночь состоится куда более увлекательное представление. Собрание для тех, кто не довольствуется тем, что имеет, и желает большего.

— Хм. Разве этому определению не соответствует любой человек?

— Не совсем, — Олимпия продолжает напускать загадочности. — Сегодня Тринетт приглашает одних дам.

К этой Тринетт следует присмотреться повнимательнее. Рене небрежно бросает:

— Бьюсь об заклад, на этом представлении не будет ничего такого, что нельзя увидеть на самой захудалой ярмарке. Обыкновенное шарлатанство, только и всего.

— Ах, так?! — гневно восклицает Олимпия. — Тогда приходите сами и убедитесь.

Как же просто: уловка сработала! Выслушав ещё несколько желающих посетить загадочное мероприятие, Олимпия удаляется — возможно, для поиска новых потенциальных гостей. Тогда Рене обращается к Катерине:

— Уж вы-то наверняка знаете, что за женщина эта Олимпия! Передайте мне все слухи, и дурные, и хорошие.

— Когда-то король был от неё без ума, но вскоре заинтересовался её сестрой Марией, — воодушевлëнно тараторит охочая до сплетен Катерина. — Тогда Олимпия решила подбросить ему в постель Луизу де Лавальер.

— И как это бы помогло ей вернуть его расположение? — недоумевает Рене.

— Ну-у… эту логику мне не постичь. Известно только, что Олимпия задумала оповестить королеву об этом романе, с расчëтом на то, что это посеет разлад в семье. Состряпала анонимное письмо, но оно попало в руки к самому королю, и заговор был раскрыт<span class="footnote" id="fn_37096415_3"></span>. Так что… хотя Олимпия по-прежнему сохраняет за собой должность суперинтендантки, былое влияние ею напрочь утрачено.

— Похоже, я стала несколько лучше понимать причину её скверного настроения… И всë же поразительная дама!

Стоит Рене распрощаться с Катериной, как её мягко и вместе с тем настойчиво тянет за собой Нанетта, напоминая о своём присутствии.

— Не желаете сбежать в лес? — спрашивает та заговорщическим тоном.

Теперь и она предлагает побег! Рене кивает, посмеиваясь, а Нанетта мечтательно произносит:

— Вы собираетесь на приëм Тринетт… Хотела бы и я туда попасть!

— Так за чем же дело? Я решила, что вы завсегдатай подобных мероприятий.

— Вовсе нет! Я была там в тот единственный раз, когда пригласила вас… и оказалась оскорблена тем, что вас выгнали, — Нанетта экспрессивно встряхивает головой, рассыпая огненные волны по плечам, и от её участия становится странно тепло. — Но я хотела бы побывать снова. Моë желание прикоснуться к потустороннему слишком велико. Не выгонят ведь вас во второй раз!

— Вот уж никак не могу за это поручиться. Почему бы вам также не попросить приглашение у Олимпии?

— Она меня… нервирует. Можно мне просто отправиться с вами?

— Не вызовет ли это недовольство Тринетт?

— Вот если Лу не приглашали в какое-нибудь место, которое он хотел посетить — он приглашал себя сам<span class="footnote" id="fn_37096415_4"></span>…

Боязливо оглянувшись, Нанетта скороговоркой добавляет:

— Я упоминаю его отвлечëнно, так что никакой договорëнности не нарушаю. Давайте пойдëм туда вместе, прошу!

Широко распахнутые глаза наполнены страстной мольбой, а интонации при этом столь упрямы… Сейчас Рене не назвала бы Лу ослом, а вот сестрëнка своим упрямством вполне может сравниться с ослицей! Но, возможно, в её сопровождении посетить это сборище будет надëжнее?

— Так и быть, — Рене глубоко вздыхает, прибавляя: — Теперь я понимаю, почему Лу говорил, что вы были несносной девчонкой. Правда, не думаю, что здесь уместно прошедшее время…

Нанетта сияет так, словно её одарили комплиментом. Достигнув леса, Рене вздыхает уже с облегчением: под сенью деревьев прохладнее и приятнее. Всë вокруг дышит свободой, в противовес строгой геометрии парков: кусты не подстрижены, кривые дорожки устланы прошлогодними листьями.

Прислонившись к стволу векового дуба, на фоне которого её хрупкий стан кажется ещё тоньше, Нанетта закрывает глаза, вслушиваясь в природную мелодию, которую не под силу передать ни одному композитору.

— Как вы думаете, что это за птица?

— Из птиц я умею узнавать только ворон, — Рене невольно вспоминает, сколько её детских воспоминаний было с ними связано. — Ну или тетеревов — доводилось охотиться.

— Это определëнно не ворона и не тетерев, — смеëтся Нанетта. — Вот Лу любую птицу различит…

И, заметив кулон на шее Рене, высказывает предположение:

— Может, это малиновка? Вижу, что вам понравился ваш приз…

— Считайте, что я воспользовалась вашим советом носить его как можно чаще, — та лукаво усмехается.

Рене и в самом деле предпочитала это украшение прочим. Изначально причиной служила гордость своим трофеем и запрятанное где-то в тëмной глубине души желание подчеркнуть свою победу над его прошлой хозяйкой. После — привычка и восхищение его ненавязчивой красотой. Выбившись из нищеты, сменив скромные платья на изысканные туалеты, Рене поначалу стремилась выбирать громоздкие и массивные аксессуары. Тяжесть драгоценных камней и металлов словно позволяла полноценно ощутить изменение её положения. Однако поняв, что подобные украшения приносят больше дискомфорта, чем удовольствия, Рене сменила их на лёгкие и удобные — и здесь мадам де Монтеспан сослужила хорошую службу.

— Не сплести ли вам что-нибудь… положим, браслет? — размышления прерывает звонкий голос Нанетты, сосредоточенно перебирающей сорванные ею цветы. — Не слишком изысканно и не слишком долговечно, зато помогает познать важность сиюминутного момента!

— Вы просто фея, — Рене улыбается данной философской сентенции. — Случайно не умеете также сооружать плащи из крыл летучих мышей<span class="footnote" id="fn_37096415_5"></span>?

— Какая пакость! — Нанетта смеëтся. — Этого не умею.

Она устраивается на поваленном дереве, очевидно не заботясь о чистоте платья. Рене, поколебавшись немного, садится рядом — в конце концов, гардероб можно будет сменить…

— И всë же как ни живописен был этот лес, с нашими бретонскими лесами ничто не сравнится. Поляны, поросшие дроком и вереском, огромные замшелые валуны…

Нанетта мечтательно прикрывает глаза на несколько секунд, и вскоре продолжает ловко орудовать пальцами.

— Я, конечно, не фея… но иногда я погружалась в грëзы о том, каково было бы стать пастушкой. Само собой, на меня оказали немалое влияние всяческие пасторали. Однако я сознаю, что в действительности это занятие не так уж возвышенно и романтично…

— Пасторали? Уж не читали ли вы «Астрею»? Мне кажется, этой книгой можно убить!

— О, этот роман я не дочитала. Помимо его объëма, меня не на шутку напугали жуткие сцены с Кроносом… — Нанетта ощутимо вздрагивает. — Да и, по правде говоря, у меня нет особенной привычки к чтению.

— Отчего же? — Рене решает, что имеет право на откровенность с нею. — Я полюбила литературу с тех самых времëн, как научилась грамоте.

— Наши родители хорошие, — произносит Нанетта будто бы совсем невпопад. — Просто полагают, что женщинам глубокое образование не слишком необходимо.