Глава 3. Ненавижу и люблю (1/2)
«Как мне больно!
Я больше не увижу, как мне больно,
Я больше не узнаю, как мне больно,
Я стану дождевой водой.
Я тебя оставляю, потому что люблю,
Я перестаю быть собой.
И прежде, чем ветер развеет нас,
Любой ветер, я отправлюсь в новый путь…»
© Mylène Farmer — Comme j'ai mal
Солнечный луч дрожал на белых обоях, разрезал прозрачную тень листвы. Горячий ветер обдувал обнажённые плечи Кендис, смотревшей перед собой в одну точку. У неё и заплакать не было сил. Всё было кончено. Так к чему бессмысленная грусть?
Кендис откинула одеяло, встала с постели и подошла к зеркалу: «Я сотру тебя, Годжо Сатору. Вырежу из своего сердца — потому что отныне я тебя ненавижу», — сказала она себе. Взяла маникюрные ножницы с полки и принялась с остервенением кромсать свои длинные локоны. Прядь за прядью. Наслаждаясь хрустом волос, стонущих под маленькими лезвиями. Вышло неаккуратно. По правде сказать, ужасно. Но Кендис понравилось отражение.
Она бросила ножницы, поставила в магнитофон компакт-диск, запрыгнула на кровать и голышом скакала по матрасу. Топтала ногами чёртово алое пятно, пинала подушку, на которой спал Сатору и хохотала во весь голос. Совсем на себя не похожа. «И ничуть мне не грустно. Плевать, гори оно всё! — кричала Кендис в воображаемую спину Сатору. — Скучная, говоришь? Я посмотрю, как ты начнёшь скучать по моей скучности. Вот увидишь! Только мне будет всё равно».
— Слышишь?! — крикнула она изо всех сил. — Ещё завоешь, как захочешь меня обратно — такую скучную. А мне будет всё равно!
Кендис сходила с ума до самого вечера, пока с работы не вернулась Сэёми и не постучала в её комнату.
— Кендис Кейтлин Джонс, потрудись объяснить, что у тебя тут творится? — сердито спросила она дочь. — Боги, что ты сотворила со своими волосами?! Ты не подумала, что скажет Сатору?
— А что он должен сказать? — Кендис истерично прыснула. — Мы больше не вместе, мам.
— Что значит «не вместе»? Вы же ещё с утра лежали в одной постели: я лично видела, когда уходила.
— Что?.. — Кендис в изумлении открыла рот.
— И не смотри на меня, как на врага. — Сэёми сделала глубокий вдох, чтобы справиться с чувством неловкости. — Я заходила проведать тебя, а там вы… ну, вдвоем были. И уже расстались?
— Расстались, — неловко ответила Кендис, потупив взор. — Так бывает, что поделаешь.
Сэёми смотрела на дочь с непониманием и выпученными глазами, хлопая веками, как сова.
— Нет, ну какая ты бестолковая, — выплюнула она. — Так сложно зацепиться за нормального парня? Это что за рыбой надо быть, чтобы даже постелью не удержать! — Сэёми всплеснула руками. — Ну никакого от тебя проку! А я уже понадеялась, что ты пристроена будешь, что заживём как люди!.. — Упала лицом в ладони и зарыдала.
Кендис не дышала и смотрела на мать с отвращением.
— Ты сейчас серьёзно, мам? — будто при смерти спросила она.
— Уйди с глаз! — крикнула Сэёми и захлопнула в комнату дочери дверь.
Не просто скучная, а ещё и бестолковая.
Сердце Кендис кровоточило, билось в агонии. Она бесполезная и недостойная чужой любви?
К дьяволу дурацкую любовь! От неё одни неприятности.
Кендис с головой ушла в учёбу и никуда не выбиралась из дома. С матерью она почти не разговаривала, сведя всё общение к скупым «привет», «пока», «нет, не голодна», «всё нормально». Сэёми быстро осознала всю жестокость и несправедливость брошенных на эмоциях слов, но вернуть доверие и любовь дочери никак не получалось: Кендис наглухо закрылась от неё за непробиваемой стеной равнодушия.
Зато неожиданно для самой себя Кендис сблизилась с господином Такеши. С этим «криповым» и занудным Такеши, мыслившим, казалось, исключительно в категориях купли-продажи, жившим в мире цифр и мудрёных финансовых диаграмм.
Это была его последняя ночь в доме Джонсов. Такеши по привычке засиделся допоздна перед рабочим ноутбуком и пропустил ужин. Из темноты коридора к нему выплыла Кендис в безразмерной розовой футболке, сползшей с одного плеча. Лохматая и объятая сонной негой, она прислонилась к краю стола и поставила перед ним чашку зелёного чая.
Маленькое божество. Его лекарство от старения и треволнений. «С тех пор, как она рассталась с тем пареньком, стала совсем нелюдимая, отстранённая. Нечитаемая. Только глаза и выдают — печальные-препечальные», — подумал Такеши, сняв очки и потерев тяжёлые веки.
— Три часа вообще-то, — ворчливо произнёс он, — завтра в школе будешь носом клевать.
— А сами-то, — ответила она, нервно покачнув коленкой с расчёсанным в кровь укусом.
— И то верно. — Такеши невольно приулыбнулся. — Спасибо за чай, милая.
— Такеши… — Она намеренно обратилась к нему фамильярно. — Я тут надумала поступать в Токийский университет, на экономический или на финансы: хочу стать успешной, как вы. Поможете?
— Деньгами или советом? — Такеши сощурился и смерил её взглядом.
— И так и так, — с притворной застенчивостью ответила она. — Признаться, это всё не то чтобы по мне, но хоть зависеть ни от кого не буду. Как найду работу, верну вам всё до последней иены, обещаю! — И клятвенно сложила руки в замочек у груди, дескать, посмотрите, какая я хорошая.
Такеши молчал с полминуты, а затем осторожно обхватил её запястье и поманил Кендис к себе на колени. А она и не возразила: послушно села и опустила ладони ему на плечи.
— Помогу, если пообещаешь стать моим другом, Кендис, — сдавленно произнёс Такеши, ощутив, как предательски напрягся член, упёрся в жёсткую ткань брюк.
Отвратительно. Ведь он помнил её совсем крохой, радостно выхватившей из его рук коробочку с новомодным тамагочи, подаренным на день рождения. «Рик башку бы мне за такое прострелил — и был бы прав», — пронеслось в голове Такеши. Только сделать с собой он ничего не мог: печальные чёрные глазища утащили его в свой коварный плен и окончательно поработили.
— А мы разве не друзья? — прошептала Кендис и ласково убрала с его лба чёрную прядь.
Гореть ему в аду.
— Помогу, так и быть, — пробормотал Такеши, не ощущая больше под собой стула — он проваливался в тягучую бездну. — Ну беги, милая, а то Сэёми проснётся и устроит нам обоим головомойку.
И Кендис — о боги! — припала губами к его разгорячённому лбу, а затем гибко и энергично поднялась с колен Такеши и вновь скрылась в темноте злосчастного коридора.
Такеши переехал в новоприобретённые апартаменты в центре Токио, а Кендис время от времени навещала его после занятий: спрашивала о тонкостях гостиничного бизнеса, которым занимался господин Оота, а после мучила здоровенный музыкальный центр и танцевала под найденную в горе нераспечатанных дисков пластинку Милен Фармер.
— Классный у тебя вкус! — кричала она, заглушаемая музыкой, из гостиной. — Папе тоже Милен нравилась: у нас всегда в машине играла, когда мы ездили летом на пляж. Мне кажется, она самая невинная и самая распутная из всех ныне живущих поп-звёзд…
«Совсем как ты, милая Кендис», — пронеслось в голове Такеши, выехавшего на офисном кресле из рабочего кабинета, чтобы полюбоваться своей дражайшей гостьей, скакавшей босиком по чёрному ковру.
***
Сатору не вспоминал о Кендис. Всего за несколько месяцев он отлично продвинулся в освоении техники дальней телепортации и семимильными шагами подбирался к расширению территории. Успехи кружили ему голову, превратившись в зависимость, и вскоре этих побед ожидаемо стало недостаточно. Тогда Сатору ударился в любовные похождения: краткосрочные романы сменяли один другой с неприличной скоростью, однако прекрасно перекрывали потребность самоутверждения в чём-то помимо магии.
Сатору не вспоминал о Кендис. По крайней мере, ему так казалось.
Пока однажды, лёжа в постели с очередной девушкой-вспышкой и ублажая её ртом, он не поймал себя на преступной мысли: ему хотелось знать, каково это было бы с Кендис.
— Не дави так сильно языком, от этого толку ноль, — приговаривала его подружка. — Надо мягче, но быстрее… Да, вот так!
Она вскрикнула и содрогнулась в экстазе.
«Смотри, Кенди, смотри! Я больше не тот неотёсанный чурбан, каким был в первый раз, — ухмыльнувшись, хвалил себя Сатору, — теперь-то я знаю всё о важности предварительных ласк. Не, ну ты глянь — эта девчонка кончила, а мне даже портки снимать не пришлось! Каков я, а? Ну смотри же, Кенди, смотри! — Он отстранился и брезгливо утёр предплечьем рот. — Интересно, а тебе бы понравилось? Ты бы кричала на самом пике или просто учащённо дышала? Хотел бы я знать, Конфетка, какова ты на вкус…»
Сатору одолевал себя бесплодными вопросами и со второй, и с третьей, и с четвёртой девушкой, плавившейся в его умелых объятиях, пока не осознал чудовищную правду — он никогда не узнает, как было бы с Кендис. И она не будет знать, каким хорошим любовником он стал. А ему по-мальчишески, до чесотки хотелось похвастаться перед своей Конфеткой!
В колледже и перед сном, во время обеда и на прогулке, в чужой постели и в своей Сатору бесконечно думал о Кендис. Он скучал — невыносимо, неотвратимо.
Непреодолимо.
Был конец марта, и вовсю цвела сакура. Сатору смотрел в окно на нежнейшие розовые цветочные облака, а на сердце у него густо валил снег. Холодно и одиноко. Сатору опустил голову обратно на подушку и свернулся калачом, уставился в неосвещённый угол комнаты. Мерзость. Он ненавидел грусть, она внушала ощущение беспомощности: разве пристало сильнейшему чувствовать себя беспомощным? Когда поперёк носа скатилась одинокая слеза, Сатору окончательно на себя разозлился: «Соберись, слабак! Ты что, младенец или дамочка в беде? Развесил сопли. Будешь и дальше лежать бревном или возьмёшь судьбу в свои руки? Просто извинись — хотя бы для начала. Она же любит тебя, сама говорила. Неужели не простит? Ну, позлится немного — подумаешь! Однажды ты уже завоевал её, а теперь-то и подавно сможешь».
Вскочив с кровати, Сатору бросился в ванную комнату: он намывался с таким усердием, что чуть не разодрал мочалкой кожу. Начисто выбрился, как следует уложил непослушные волосы, надушился и надел любимый костюм. Подмигнул своему отражению и бросился на улицу. Он был настолько взвинчен, что забыл о существовании своего автомобиля и опомнился лишь тогда, когда уже стоял на пороге дома Кендис.
Дверь открыла Сэёми.
— Я бы с радостью её позвала, дорогой, но Кендис со мной больше не живёт: у нас, как бы сказать… разладилось, и Такеши снял для неё квартирку неподалёку от центра.
— Вот как, значит… — Сатору неловко почесал затылок.
— А зачем тебе моя дочь? Она сказала, что вы расстались.
— Да я просто… хотел кое-что обсудить! — он глуповато приулыбнулся. — Госпожа Джонс, а вы не могли бы подсказать её адрес?
Сатору не собирался сдаваться.
— Погоди, у меня где-то записан был. — Сэёми ненадолго ушла и вернулась с листком, выдранным из записной книжки. — Вот, держи. — Она вдруг серьёзно посмотрела ему в глаза. — Ты только не обижай её, ладно? А то я… ну, в общем, наговорила ей всякого после вашей размолвки, а она теперь меня знать не хочет. — Голос Сэёми дрогнул.
— И в мыслях не было, — стерев дурацкую ухмылку, ответил Сатору. — Даю слово, что не обижу Кенди.
— Вот и славно! — Сэёми грустно улыбнулась.
Сатору поклонился и бодро слетел вниз по лестнице.
— Она любит розы! — крикнула ему в спину Сэёми. — Красные. Знаю, у нас никто особенно не дарит цветы, но Кендис любит. Её отец дарил мне, и она считает, что это романтично.
— Розы так розы! — отозвался Сатору, подняв вверх большой палец. — До свидания, госпожа Джонс!
Он купил лучшие из тех, что были в цветочном магазине: с большими душистыми бутонами, на длинных крепких ножках. Красные, как кровь. Сатору нёс их гордо, выгнув колесом широкую грудь, но внутри него творился настоящий хаос: все же смотрят, чёрт побери! Понимают, что он несёт их женщине. Неловко. И он всеми силами демонстрировал, будто ни капельки не смущён.
Сатору долго стоял под дверью, не решаясь нажать на звонок. Подбирал фразы, прикидывал, что ответит Кендис. Он был готов к обвинениям и горьким фразам, к долгому разговору и ультиматумам — ко всему. Но как бы ни повернулось их примирение, сегодня он твёрдо вознамерился оказаться в её постели.