Часть 1 (2/2)

Пусть перестраховывается.

***

“Не помогло”.

Брок изначально не верил, что от него можно избавиться какими-то, пусть и суперкрутыми, психотропами. Роджерс молчал, продолжая созерцать прозрачный потолок Халк-камеры. Кулаки, впрочем, болели у них обоих. Просто потому, что были общими. И нет, Брока не мучила совесть — просто по причине отсутствия оной.

“А, Роджерс? Не. По. Мог. Ло. Ты запер нас здесь — я хотел выйти. Теперь у тебя все болит. А я ведь предлагал жить дружно. Даже про Зимнего, которого ты зовешь собачьей кличкой “Баки”, рассказывал. Пусть не все, но…”

Роджерс перевернулся на бок и накрыл голову подушкой.

“Помогло? Не, ну вот помогло же, скажи? Есть хочу. И ты, блин, хочешь. Но нет. Ты будешь лежать и страдать. Потому что ебаный террорист, засевший у тебя в голове, опасен для общества. Слушай. Ну какой мне смысл подставлять тебя? Я не хочу в тюрьму. Никогда не хотел, сдохнуть казалось отличным выходом — раз и все. Но и сдохнуть не вышло. Давай пожрем? Ну давай просто, ебаная твоя душа, пожрем!”

Роджерс перевернулся с боку на бок, переложив подушку. Он был измотан, но не сломлен. Не то чтобы Брок хотел его сломить, конечно — он и сам уставал от бесконечного бодания и какого-то непрошибаемого, каменного упрямства основного владельца тела.

Впрочем, Роджерс был таким всегда, сколько Брок его помнил — если уж что решил, то хоть ебнись.

“Окей. Знаешь, как моя покойная матушка готовила лазанью? О, конечно, ты не знаешь. Так я тебе, блядь, расскажу. Сначала надо приготовить соус бешамель. Для этого нужно взять пару унций жирнейшего сливочного масла, такого, знаешь, чтобы аж плакало, когда из холодильника достаешь. Кинуть его в сотейник и нагреть. Оно начнет таять, и по кухне поплывет аромат предвкушения. Мы в детстве в него еще блины макали. Что это были за блины! Тонкие, как кружево на накидках богатых прихожанок, чуть сладкие, с хрустящими тонкими краями, ломкими, как вера в справедливость. Ах, да. Лазанья. Так вот, в растопленное масло нужно вмешать муку. Не много — трех столовых ложек будет в самый раз. А потом медленно, тонкой струйкой влить молоко. Так, знаешь, чтобы пеной взялось. И мешать, мешать венчиком или деревянной лопаткой, не прибавляя огонь, пока не загустеет. Знаешь, какой густоты должен быть бешамель? Как нежирная сметана. Мать терла в него мускатный орех. Прямо на мелкой терке. Запах! Нет таких слов даже в итальянском, чтобы…”

В животе у Роджерса заурчало, но этот упрямый черт остался лежать, делая вид, что ничего не происходит. И Брок продолжал.

“Фарша взять побольше, не жалеть, лучше жирного, свино-говяжьего. Швырнуть в раскаленное оливковое масло и жарить, постоянно иссекая его лопаткой, чтобы не было больших кусков. А потом…”

Что ж, Роджерс психанул еще до того, как Брок дошел до натирания сыра и укладки листов в форму. Поднялся резко, постучал Беннеру, и через двадцать минут им все-таки принесли поесть.

“Это, бляха твою мать, что?!”

Еда была полезной, сбалансированной, как и весь Роджерс, и Брок понятия не имел, почему это его так бесит. Если существовали в мире два человека полных антипода, то это были они с Роджерсом. Полное, тотальное несовпадение взглядов на жизнь.

Именно поэтому — пришла вдруг мысль — Брок убился в Лагосе, предварительно погнив два года на самом грязном дне, а Роджерс — вот он. Жив, здоров, орел.

Ну, почти.

“Господи, ты скучный, как жизнь моей тетушки Марии”.

Роджерс, конечно, не ответил. Ничего. Когда-нибудь он все равно уснет — никуда не денется.

“С сексом у тебя так же, как с едой, — все плохо?”

Роджерс подавился, но быстро справился с собой. Прокашлялся. Продолжил заталкивать в себя мерзкие бесцветные сопли, по ошибке считавшиеся едой.

“Сколько я уже тут торчу? Две недели? И ты за это время никого не нагнул. Да у тебя желающих — очередь бы стояла, подмигни ты хоть раз, похрен кому, девчонке или мужику. Но нет. Надо же узлом завязать. Это вредно, ты в курсе? Или у суперсолдат не бывает простатита? Роджерс, а давай…”

Договорить Брок не успел, потому что Роджерс достал из тумбочки шприц-пистолет, дожевал последний кусок какой-то липкой бурды — “десерта” — и, устроившись на койке, прижал “дуло” к шее.

Хлопок.

Мир теряет четкость.

Тьма.