5. Побег (2/2)

Она быстро замотала головой, не то отказываясь идти, не то пытаясь показать, что миновать это поле скорби ей не под силу. Палантин, окончательно соскользнувший с головы, упал в траву. Придерживая Дэю за локоть, Торвас наклонился, быстро подхватил его. Смотав, сунул в ледяные дрожащие пальцы и потянул за собой.

— Просто не смотри на них.

Не смотреть? Каким образом? Трупы повсюду, вокруг, даже прямо на пути. Куда ни глянь. Поддерживая за плечи, Торвас почти тащил ее одеревенелое тело вперед, к лошади, принадлежавшей одному из напавших на экипаж наемников. Дэя зажмурилась и тут же почувствовала: под ногу подвернулось что-то мягкое, вздрогнула, инстинктивно опустила взгляд. Рука! Отделенная от тела, она багровела обнажившимся срезом и лежала, изломанная и окровавленная. А рядом распростерлось тело с открытым ртом, и во рту, как в кубке, стояла кровь, которую воин не успел выкашлять перед смертью.

Спина мгновенно покрылась липким потом страха, отвращения, заново поднявшейся тошноты. Перекрыв рвущийся вскрик, горло сдавил спазм, и изо рта послышалось лишь хриплое подвывание. Дэя одновременно отдернула ногу и вскинула голову к небу, чтобы заодно не видеть и части внутренностей, раскиданных по траве.

В воздухе плотно стоял влажный запах ржавчины. Уши можно закрыть, взгляд отвести, но перестать дышать было невозможно. Хоть и очень хотелось. Шелест окружающих деревьев и птичий щебет до ее оглушенного ужасом разума доносились будто из-под воды, ноги шагали вперед почти против воли, трава под ними была скользкой и чавкала от крови.

Не смотреть, главное, не смотреть вниз. Взгляд отчаянно шарил по редким облакам и верхушкам деревьев, ища за что зацепиться. Глазам стало больно от сосредоточенного внимания. Сыну Верховного Жреца пришлось самому направить ее сапог в стремя, пока она боялась моргнуть, пялясь наверх. И даже не заметила, что усадил он ее по-мужски, из-за чего подол платья неприлично задрался почти до колен.

Пока она искала в себе силы оторваться от созерцания еловых макушек, Торвас снова пошел к дилижансу. Забрал свой багаж с крыши повозки, переложил содержимое саквояжа в седельные сумки и небрежно перебросил теплый меховой плащ через ее колени. Вернувшись к повозке в последний раз, обрубил постромки упряжных. Напуганные сильным запахом смерти, те рванули вперед, взбивая копытами пыль — теперь по крайней мере они не остануться здесь на съедение хищникам. Не глядя на Дэю, будто она была просто очередным тюком его вещей, Торвас перекинул поводья вперед и уверенно потянул лошадь с дороги в лес.

Их мгновенно окружили деревья. Одна из веток больно хлестнула Дэю по лицу, заставив немного очнуться и быть внимательнее. Ужас от пережитого никуда не делся, но будто отступил в сторону. Страшно было не ей одной: животное под седлом вздрагивало и приседало, но Торвас упрямо тянул за собой поводья, тщательно выбирая куда ступить.

Великая Мать, он ведь спас ее... Похоже именно об этом явлении и пишут в сказках: несмотря на то, что в опасной близости от нее был настоящий головорез, только при ней убивший четверых, Дэя испытывала к нему не страх, а восторженное чувство признательности за собственное спасение.

— Я... Вы... Это...

Голос трясся и срывался, слова благодарности не шли с языка. Слышал Торвас ее лепет или нет, ответом было молчание. Он даже не обернулся, занятый тем, чтобы выбраться из чащи не переломав лошади ноги. Они двигались по прямой, продираясь сквозь подлесок.

Верхушки деревьев угрожающе раскачивались в вышине. Огромные против предгорных карликов к которым она привыкла. От этого было неуютно и чудилось, что от ветра крона какого-нибудь из них сейчас сломается и обрушится прямо на их головы. Хотелось нарушить этот зловещий шелест, но заговорить Дэя не решалась. Сказывалась усталость. Они шли не останавливаясь уже пол дня и она перестала понимать в какую именно сторону они двигаются. Только наткнувшись на ручей Дэя осознала, насколько сильно хотела пить.

Торвас помог ей спуститься и, пока лошадь шумно глотала воду, копался в седельной сумке. Утолив жажду, Дэя осталась растеряно стоять возле разросшегося ракитника, глядя на своего провожатого. Сидя на корточках возле воды, тот скрупулезно отмывал рукав от крови, вымочив вместе с тем и дублет до самого локтя. Наверное ощущения были не из приятных — ручей оказался невероятно холодным, но Торвас не отступал. От снова и снова тер пятно маленькой щеточкой, пока оно практически не исчезло, потом с такой же тщательностью вымыл руки и только после этого позволил себе напиться.

Оказалось, что в лесу темнеет раньше, чем на открытых горных улицах. Вместе с сумерками на Дэю обрушилась прорва разнообразных и малоприятных звуков. Все здесь было не так, все отталкивало своей непривычностью, инакостью. Всю жизнь она слышала только птиц, обученных услаждать слух витиеватыми мелодиями, или хищников, которых крикливыми не назовешь. Из-за стены деревьев за ручьем раздавалось уханье, перещелки, жутковатые хриплые вскаркивания. Дэя до боли в глазах вглядывалась в переплетение ветвей, желая узреть как выглядят столь мерзкоголосые страшилища, но не видела ничего.

Покончив с водными процедурами, Торвас принялся расседлывать лошадь, а на недоуменный взгляд Дэи скупо бросил:

— Темнеет. Устроимся здесь на ночь.

Здесь?! На ночь?! Она была уверена, что до ночи они успеют добраться до какого-нибудь трактира. Как это — устроимся? Где? Дэя открыла было рот, но высказываться передумала: разве он без ее замечаний не видит, что тут даже сесть некуда?

Чуть поднявшись от ручья, Торвас бросил седло и сумки возле поваленного бревна, ножом аккуратно срезал пласт дерна и убрал его в сторону, а в открывшуюся яму принялся складывать валяющиеся вокруг ветки. Дэя наблюдала за его действиями с недоверчивым недоумением. Костер? Все это по-своему интересно и оригинально, но как долго им придется прятаться в лесу? Она ожидала несколько другого. Нет, совсем, совсем другого!

Торвас покосился на нее, все ее топчущуюся возле ракитника, осторожно спросил:

— Присоединитесь? Здесь теплее.

Бросив в разгорающееся пламя толстую ветку, он утвердил напротив бревна снятое седло, накинул на него свернутый подседельник и сделал короткий приглашающий жест. Немного помявшись Дэя шагнула вперед — а что делать? Закутавшись с головой в широкий палантин, присела на шаткое сиденье, пропахшее лошадиным потом и уставилась в огонь.

— Вы голодны?

Дэя торопливо замотала головой.

— Нет. Нет, благодарю.

Есть действительно не хотелось. После всего пережитого хотелось только одного — проснуться. Она сидела и смотрела в огонь словно в стену. Побег из дворца, дилижанс, мужчины, посягавшие на ее жизнь... Неужели же все это произошло за сегодня? Неужели все, что было ей дорого осталось во вчера и никогда даже не покажется в дне завтрашнем? Неужели ее судьба отныне таскаться в поисках нового пристанища где-то на другом конце страны? Через пару дней молодой Лат явится к Госпоже и, опустившись на колени, при свидетелях омоет ее узкие изящные ступни, молчаливо обещая заботу и защиту до самой старости. А Госпожа, так же не размыкая уст, подаст ему расшитое полотенце, соглашаясь на брак. Дэе

уже не посчастливится присутствовать при исполнении этого красивого обряда. И никогда ей больше не заняться привычным делом — девушек-слуг могли иметь только главные женщины правящих династий.

Пока она тоскливо перебирала в голове внезапно размножившиеся ”неужели” и ”никогда”, Торвас отгреб от основного пламени немного углей и вскипятил на них небольшой медный котелок, полный воды. В руках у Дэи оказалась грубо вырезанная деревянная чаша. Она даже спасибо не смогла выговорить побоявшись разрыдаться перед посторонним от заново накатившего отчаяния. Кивнула и попыталась полностью переключиться на исходящий паром чай.

Шея одеревенела, лицо пекло от близкого огня, а спина немилосердно зябла. Отставив чашку, Дэя немного отодвинула свое крайне неудобное сиденье, уперлась им в ствол дерева, откинулась спиной. Чай давно был выпит, но устраиваться спать или просто принять более удобную для отдыха позу было невозможно — не ложиться же по-звериному в траву. Прижавшись к жесткой коре, Дэя из-под полуприкрытых век наблюдала за приемным сыном Верховного Жреца. Тот вернулся с охапкой ломаных веток и теперь расслабленно сидел на бревне, время от времени бросая их по одной в пламя.

В ту единственную встречу возле комнаты Скарбо она не имела возможности его разглядеть, а в дилижансе упорно игнорировала. Теперь же круг света позволял изучить внешность ее вынужденного спутника подробнее, тогда как все остальное за освещенной чертой спряталось в непроглядной темноте сгустившейся ночи. Свет костра теплым пятном ложился на высокий лоб и вытягивал тенями и без того длинный тонкий нос, а из-за узких плеч его голова казалась крупнее чем есть на самом деле. Волосы были подстрижены довольно коротко, но все же не так коротко, как носят воины. Если бы Дэя не видела собственными глазами на что он способен, ни за что бы не поверила, что ему довелось несколько лет провести на войне в отрядах лазутчиков и даже в открытых сражениях, как рассказывал о том Верховный Жрец — не угадывалось в сидящем напротив мужчине налитой военной стати, той пугающей мощи, распирающей мышцы. Его руке больше подошло бы держать перо, и смачивать его в чернилах, чем поить оружие кровью. И тем не менее, Дэя убедилась, что защитить он ее сможет.

Огонь горел ровно, даря сухое тепло и иногда обдавая ее едким дымом.

Едва рассвело, когда Торвас поднялся, спугнув мягко окутавшую Дэю дрему, залил тлеющие угли водой и аккуратно уложил срезанный накануне дерн на место. Теперь место их стоянки с двух шагов было не разглядеть.

На его лице не было видно следов усталости от бессонной ночи. Дэя же чувствовала себя одеревеневшей старухой — от долгого сидения в скрюченной позе колени разгибались нехотя, спину ломило. Даже лошадь переночевала с бо́льшим комфортом. Оседлав ее, Торвас подержал для Дэи стремя и снова потянул животное за собой.

В глаза будто сыпанули горсть песка. Утренние звуки проснувшихся птиц сливались в разноголосую какофонию. Покачиваясь в седле Дэя прикидывала доберутся ли они к вечеру до постоялого двора. Она мечтала о горячей воде и приличной еде. И о постели. Пусть скромной, не украшенной резьбой, из простой добротной сосны, но теплой и чистой. Знала бы Дэя в качестве кого она переступит порог снятой внаем комнаты, особо не подгоняла бы время.