Глава 3. С нетерпением жду нашей следующей встречи (1/2)

Неприметная дверь, обращённая к городским стенам, настолько сильно отличалась от общего внешнего величия дома старинного семейства, – чей предок, живший во времена Древнего Мондштадта при Властителе Декарабиане, согласно легендам, был среди первых последователей веры в Барбатоса и участвовал в свержении кровавого тирана, – что казалась не более чем случайной кляксой на холсте прославленного живописца. Пользовались ею зачастую слуги и, быть может, кто-то из юных господ, чья непокорная душа рвалась к восхваляемой Мондштадтом, но такой недоступной для благородных отпрысков свободе. Сегодня же она открывалась для важного гостя – из тех, кого не принято приглашать в дом.

На условленный стук высунулась маленькая старушка в чепце и жестом поманила за собой внутрь. Она шла впереди со свечой в руках, освещая сперва прачечную – в которую, как оказалось, дверь и вела, – затем кухню, а после кладовую и узенькую лестницу. Поднималась старуха ловко (хоть на вид и была в том возрасте, когда колени уже совсем не гнутся), придерживая подол льняного тускло-синего платья. Морщинистая костлявая длань, отпустив юбку, отодвинула бережно гобелен, скрывавший проход в коридор второго этажа. Там тоже было темно. И это укрепляло мысль о незавидном положении благородного семейства.

Остановившись наконец, старуха, до этого с невиданным упорством молчавшая, прохрипела:

— Господин уже давно ждёт вас, — и толкнула тяжёлую дверь. Петли протяжно взвизгнули.

После полумрака коридора освещение комнаты резало пирату уцелевший глаз. Как только это неприятное ощущение отпустило, он пробежался взглядом вокруг, осматриваясь. И пока он увлечённо рассматривал шкафы с резными ручками и витрины, заполненные самым разным барахлом: от деревянных статуэток до серебряных кубков и книг; висевшие рядом гобелены с фамильным гербом и огромного размера портреты, прикидывая в голове цену всего этого, служанка тихонько ушла, оставив своего господина наедине с его гостем.

— Уважаемый, проходите, присаживайтесь, — сказал мужчина, сидевший за столом из тёмного дерева, указывая рукой на софу, стоявшую от него чуть поодаль, у стены.

Пират снял шляпу и, приложив к груди её, низко поклонился с негромким «Рад встрече, господин». Затем широким, уверенным шагом проследовал к предложенному месту и сел, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. Шляпу он решил уложить рядом с собой, освобождая таким образом на всякий – такой, какого ждал пистолет за поясом – случай руки. Начинать разговор первым он не собирался, и, на его счастье, мужчина за столом – Шуберт Лоуренс – оказался не настолько терпелив, или, может, не настолько глуп, чтоб устраивать игру в молчанку, но ровно настолько нетерпелив и глуп, чтобы перейти сразу к делу, не предложив для начала и бокала вина.

— Общая суть моего предложения, господин Альберих, Вам известна из письма, в котором я приглашал Вас на эту встречу. Я рад, что Вы прибыли вовремя – это, знаете, в некотором смысле говорит о Вашей надёжности и дарит надежду на плодотворное сотрудничество между Вами и семьёй Лоуренс. Если у Вас есть вопросы или предложения – я слушаю Вас, господин Альберих. Если же Вам всё и так ясно, и Вы на всё согласны, давайте же обсудим конечную цену вопроса и закрепим наше сотрудничество в письменной форме.

— О, господин, Вы и представить не можете, сколько вопросов к Вам я имею. Но, прежде чем я получу ответы на них, позвольте выразить моё почтение и сказать какая честь для меня посетить Ваш дом. Мне, морскому разбойнику, и мечтать о таком не приходилось. И позвольте заметить – у Вас и Вашей семьи, господин, изысканный вкус во всём: от одежды и до мебели. За последнюю, впрочем, я полагаю, следует отблагодарить ещё и Ваших благородных предков. — Кэйа говорил и говорил, внимательно следя за Лоуренсом. И потому как у того вместе с крючковатым носом дёрнулось пенсне и приподнялся подбородок, пират понял, что господину нравится слушать его лесть. Нахвалив и убранство кабинета, и глубокий синий цвет одежд, и даже верность старой служанки (о чём знать наверняка, правда, не мог), Кэйа перешёл к по-настоящему интересующим его вещам: — И всё же при всём почтении к Вам, осмелюсь сказать, что предложенная в письме плата меня не устраивает. Да и позвольте узнать, как Вы планируете принимать груз? Легко сказать «доставьте товар в Мондштадт». Но как именно, господин? Чтобы спокойно причалить в одном из Мондштадтских портов мне придется заплатить немаленькую сумму. Порт на побережье Сокола, Вы, полагаю, сами знаете, мало того, что ужасно неудобен, так и следят за грузом там будь здоров – вскроют каждый ящик! И вот тогда убытки утроятся. Если же Вы предлагаете причалить в одном из северных портов – придётся потратить больше времени. А при таком раскладе деньги, которые Вы предлагаете, снова лишь капля в море среди затрат, которые я понесу.

— А Вы что же, господин Альберих, не можете бросить якорь где-то за пределами порта? — перебил Лоуренс. Он, вероятно, начиная беспокоится о собственной выгоде, нервно стучал пальцами узловатой руки по столу.

— Якорь я, как Вы верно заметили, могу бросить где угодно. Но груз ведь нужно ещё доставить с корабля на сушу, а после и до города. И в этом, господин, состоит следующий мой вопрос. Как Вы собираетесь это делать? Уж не хотите ли Вы и это спихнуть на меня? Тогда, при всём уважении, предложенная плата просто смешна!

— Не каждый и за год может получить столько, сколько я предлагаю Вам! А с учётом того, что ещё неизвестно, знаете ли, насколько хорошо пойдёт сбыт, моё предложение до невозможного щедро! — от возмущения лицо налилось краской и жиденькая светлая бородка дрожала. И более всего Шуберта, вероятно, злило осознание того, что прохвост-пират прав и дело это требует больше вложений.

— Хорошо-хорошо, друг мой, к этому вопросу мы ещё вернёмся. Так что там о доставке груза до города, господин?

Они спорили долго и никак не могли дойти до чего-то мало-мальски приемлемого. Шуберт всё отстаивал предложенную изначально цену, ведь он – подумать только, какое благородство! – согласился сам разобраться с перевозкой ящиков до Мондштадта. Кэйю такое положение дел не устраивало, но сколько аргументов он ни приводил, вскорости понял, что лоуренсовскую жадность перекричать будет сложно. Алчность – грех, но, впрочем, не господину Альбериху судить за то кого-либо. Его напористость всё же заставила Лоуренса уступить – плата выросла в полтора раза. Но на этом они не закончили. Меж ними возникло новое разногласие. Шуберт Лоуренс – будь он трижды проклят и четырежды повешен – отказывался обеспечить господина Альбериха «закреплением сотрудничества в письменной форме», дескать, ему нужны от грязного пирата – в выражениях представитель мондштадтской аристократии не стеснялся – хоть какие-то гарантии, а вот расписка у пирата развязывает тому руки для шантажа. «Конечно развязывает, — думал тогда Кэйа, — это и есть «гарантии», жадный и трусливый ты кусок дерьма». Внешне капитан сохранял спокойствие и даже старался держать доброжелательную улыбочку. Он считал, что игра всё-таки стоит свеч, какие бы там мысли ни крутились в его голове. Перед людьми вроде Шуберта, Кэйа знал, стоит низко кланяться и выражать почтение, подыгрывая их непомерному эго, и если уж пытаться запугивать их, то осторожно, постепенно, иначе те мигом оголят крысиные зубки и попытаются вгрызться ими в глотку.

— Господин, разрешите поинтересоваться, перстень на Вашей руке – фамильное украшение? Скажите, этот синий камень – что это? Невероятной красоты вещица. — Кэйа видел, как вытянулось от неожиданности лицо, как собралось обратно после, и как растянула губы улыбка. Он надеялся, что отвлечённый праздным разговором Лоуренс станет посговорчивее. — Знаете я видел уже в Мондштадте интересный камешек, но он не сравниться с тем, как искусно сделан ваш перстень. — Кэйа подался чуть вперёд и заговорил чуть тише, словно светская сплетница хочет рассказать что-то своей подруге: — Я говорю об украшении, которое носит мальчишка Рагнвиндр. Прелестный рубин, но Ваше кольцо…

Реакция Шуберта Лоуренса оказалась настолько далека от ожидаемой, что Кэйа на долю секунды растерялся и потерял контроль над собственным лицом: брови вскинулись и даже рот приоткрылся. Лоуренс, весь красный, стукнул по столу кулаком и отчеканил, выдвигая вперёд нижнюю челюсть:

— К чёрту разговоры о рубинах и кольцах! Моё предложение окончательно, ни монетой больше я не дам. И никакой расписки от меня Вы не получите. Согласны или нет!?

— Согласен, господин.

— Тогда подпишите здесь! — Лоуренс протянул бумажку и ткнул в неё пальцем.