Глава 9. Перемены к лучшему (2) (1/2)

***</p>

Звонок застает Пэм врасплох.

— Помоги, — просит Хайдигер, проглотив приветствие, — если ты мне не поможешь, я клянусь — или свихнусь, или стану убийцей.

— И кого убьешь? — вздох вырывается одновременно с вопросом. Глупый вопрос.

— Сволочь эту…

— Ааа, уже сволочь…

По началу Пэм жалеет, что не сбросила вызов. Но, неожиданно для самой себя, в ней рождается болезненное удовлетворение.

— Значит, промахнулся?

— С чем?

— Добермана не держат в доме?

— Он как нарочно. Нарывается, хамит. И плевать ему, кто его хозяин. Залез в шкаф, испортил вещи, — рассеянно жалуется Хайдигер, потом осекается, — ты знаешь?

— Майк рассказывал.

Пэм идет по комнате от окна к креслу, на ходу вытягивая из пачки тонкую сигарету. Зажав комм между плечом и ухом, щелкает зажигалкой. Ровное рыжее пламя похоже на перевернутую каплю.

Сигарета тлеет по краю, разгорается янтарным пятном после первой глубокой затяжки. Пэм садится в кресло как на трон. На стене — картина, тонкие витки дыма плывут на фоне гогеновской поэзии красок. «Девушка с апельсинами».

— Если Доберман тебе вечно все портит — застрели.

— Что?

— А что делают с собаками, если они бросаются на хозяина? Усыпи. И сделай вид, что ничего не было.

— Я не могу, — ошалело говорит Хайдигер.

— Знаю, что не можешь. А ты сам знаешь?

На «троне» холодно, и по щиколоткам тянет сквозняком. Пэм забирается с ногами. В детстве она не любила, не боялась, но всегда чувствовала тревогу при виде раритетного гарнитура в гостиной родительского особняка — с витыми толстыми ножками и кроваво-багровой обивкой. Тогда казалось, в пыльной темноте — под креслами и диваном — живут тихие скрипучие монстры, с костлявыми руками, которые хватают за ноги и утаскивают неосторожных детей.

— Догадался, — сухо соглашается Хайдигер.

— Ты ведь хотел… Что ты хотел, Йен? Ты так и не рассказал. Спасти Добермана? Надеялся, те чертежи попадут к нему? Пытался помочь сбежать? Это была не простая халатность?.. А он — тебя подвел?.. Знаешь… Не надо.

Хайдигер прочищает горло.

— Отвечать?

— Винить Добермана. Даже если что-то пошло криво, это все равно было твое решение, Йен. Глупое, безрассудное и ребячливое. И все равно отец тебя выручил. Газетчиков заткнули. Репутация подсохла. Ты испугался больше, чем пострадал. Не так уж много он тебе испортил, Йен.

— Тебе больше, — с мстительной обидой вворачивает Хайдигер.

— Мне больше…

Пэм смотрит на книжную полку. Там, рядом с пухлыми томиками Рене Обертюра, лежит коробочка размером с игольницу. Внутри бархатная подушечка. Раньше там покоилось кольцо. Теперь — это обиталище пустоты.

Пылинки плывут по комнате в косых лучах прозрачного холодного осеннего солнца. Если здесь и жили монстры-из-под-дивана, они давно умерли от голода. В квартире Пэм тишина и прекрасный эстетичный стерильный порядок, как в музее. И нет детей.

— Чего ты от меня ждешь, Йен?

Хайдигер долго молчит. Перейти от резкого выпада к просьбе — трудно.

— Расскажи мне про ребенка? Где ты его видела? Когда?

Пэм хочет спросить «какого ребенка», но понимает все до смешного быстро. Даже закос под дурочку кажется неправдоподобным.

— Может, тебе спросить не меня?

— Я спросил, — Хайдигер говорит обрывисто и скупо. Прячет злость, а злости в нем много — Пэм чувствует, — я спросил всех медиков на арене, каждого распорядителя, каждого биоконструктора, приписанного к медблоку. Никто из них ничего не знает. И Добермана никто не резал, тем более с такими специфическими целями. Я звонил Филлиганну. Он даже не понял, о чем я его спрашиваю. Заверил, что все проведенные над Доберманом операции в обходной медкарте. В госпиталь его не посылали. А кроме этого — по нулям. Даже «выгулы» по обычному расписанию. Которые он чаще просыпал.

— Ну, а сам?

Наверное, это то, что Бог назвал бы ироничным. Иронией от иронии. Которую нельзя игнорировать.

— Что — сам?

— Доберман что говорит? Его-то ты спросил?

Хайдигер устало вздыхает:

— Ничего не говорит. Смеется, юлит. Потом шлет лесом.

— Ничего не говорит? Почему?

— Потому что ублюдок, — легко находит причину Хайдигер, — Пожалуйста. Где ты его видела? Когда? С кем?

— Надо вспомнить… — Пэм откидывается на спинку кресла и запрокидывает голову. Доберман молчит. Доберману не хочется счастливого конца. Если вздохнуть полной грудью — чувствуется, как воздух ходит по горлу, — он ведь очень любил тебя, Йен.

Хайдигер усмехается. Скорее равнодушно, чем удивленно: