Глава 7. Все еще люди (2) (1/2)

***</p>

Днем в палате жарко. Ночью — холодно даже под покрывалом. Хочется курить, но я привязан к кровати датчиками и капельницей.

Больничная пижама большая не по размеру: стоит пошевелиться, и вырез норовит сползти на плечо, как в дешёвом стриптизе. Поправлять каждый раз — бесит, не сильно, но подбешивает. Электризует. Размалеванная медошлюшка в белом халатике жалуется, что я на нее огрызаюсь, когда она приходит делать уколы. После второй жалобы молодую сучку меняют на старую, заматеревшую. Ей мои слова — как «титану» отрыжка дезентигратора.

Странно, что со мной цацкаются. Могли бы просто оставить валяться, а там уж как пойдет. Но нет — ставят капельницы, делают уколы, травят всяким дерьмом, от которого желтеет язык.

Наверное, Йен много заплатил. Это не удивительно. В конце концов, я — прототип. У меня рекордная синхронизация. Я дорого стою. Любой гладиатор был бы счастлив осознавать, что представляет ценность в глазах хозяина. Для Йена, я — отличный кусок мяса. Не слишком протухшего — можно найти кому скормить. Может, на это даже придет кто-то посмотреть. Интересно, должно ли мне быть от этого обидно?

Еще, если задуматься, с чего вдруг Йен пытал меня про ребенка? Полковник — разучился держать язык за зубами? И какое Йену дело? Ладно. Если Полковник сказал… Хотя, зная старую крысу, я в это не верю… Даже если сказал… Да Йен должен молиться, чтоб я не пришел качать права или чего-то требовать. Зачем копаться в дерьме? Живи и радуйся жизни. Зачем делать вид, что тебе есть какое-то дело до ребенка? Все равно как Дьюк вдруг стал бы жрать одну траву вместо любимой тушенки и начал бы читать проповеди о ценности жизни. Некоторым людям определенные вещи попросту не свойственны… Из-за окружения, привычек и взгляда на жизнь.

Йен Хайдигер — миллионер, «ледяной принц» арены — как пишет про него желтая пресса — определенно не может быть озабочен каким-то ребенком. От… Гладиатора? Генномодифицированной куклы… Каких можно купить пять, десять штук? Хоть после прошлогоднего шума «на плаву» остались только самые большие «питомники» — остальные покосило проверками КОКОНа… Сборище тупорогих уродов… «Йен Хайдигер признает своим ребенка гладиатора из пробирки». Ха! Пускай в том ребенке есть пара его генов. И пара моих. Если подумать — разве это кого-то к чему-то обязывает?

Если даже я видел ту девочку лишь однажды, когда еще плохо сформированный сгусток мышц, похожий на красного головастика, «варился» под стеклом в биомоделирующей капсуле. Если даже я не знаю, на кой мне эта… Патология. Опухоль. Генетический конструкционный сбой. Какой там ребенок?.. Она бы выродилась, самое большее, в кисту, и все равно пришлось бы резать. С чего вдруг я захотел спасти эти цепочки ДНК Йена, связанные с моими… Не собирал же я раньше за ним обслюнявленные салфетки? И тем более, не давал им имя…

Лежать, глядя в потолок, скучно. Я начинаю думать. Через пару дней размышлений уже загоняюсь по полной. Так и психоскан недолго запороть.

Йен в клинике не появляется. Это тоже логично — с хера ли ему тут делать? Мимоходом напоминаю себе переставать звать Йена — Йеном. Пора начинать думать «мистер Хайдигер». Уже год как пора…

Без Йена я начинаю высыпаться. Не забиваю голову ерундой. Хорошо работаю на арене — даже рейтинг подскакивает. Дьюк говорит, жаль, это долго не продлится. Я обещаю ему не разочаровывать, но эта скотина все равно не верит.

Без Йена жизнь становится… Никакой. Я убеждаю себя, что не любитель острого. Лучше сосредоточиться на том, чтоб не сдохнуть. И никакой Йен не принц. Это просто журналюги не видели его пьющим в баре ниже 69-й Пятого округа, в компании дальнобойщиков и байкеров. Или голым, в дурацкой позе, пытающимся пристроиться на узком диване, трахать поудобнее.

За размышлениями и сблевыванием желчи в ведро под койкой проходит дней пять. На седьмой я начинаю вставать с кровати. Ноги дрожат, но, по крайней мере, теперь я способен добрести до сортира. На десятый меня выводят во внутренний двор больницы и заставляют обойти его по периметру. Гладиаторы как акулы — живут в движении. Импланты от долгого бездействия могут задеревенеть и потом хер тебе, а не синхронизация. Обратно в палату меня катят уже на кресле-каталке. Я еле протащился от силы триста футов, но чувствую себя уставшим, как после трехчасовой тренировки. Ускоренная регенерация выжимает из меня последние соки, стараясь как можно быстрее залатать все дырки в моем теле. И выносливость на нуле.

В середине второй недели мне прикатывают соседа по палате, которого я про себя называю Новым Порезанным. Насколько я могу уловить из разговоров врачей: недоделанный мотогонщик не вписался в поворот и теперь проходит протезирование обеих ног. За ошибки приходится платить.

К несчастью, у него проявляется хорошо знакомый мне тик: не проходит часа, как он лезет знакомиться и начинает трепаться обо всем подряд. У нас такое часто встречается среди новеньких, которым страшно перед первыми боями. Из того же Дьюка в Коптильне, перед самым выходом — слово не вытащишь. Потому что Дьюк думает, анализирует. Уходит в себя и настраивается на бой. Прикидывает, исходя из карты и расстановки, как лучше действовать. А новички чешут языками, лезут, норовят шутить. Потому что им страшно. И каждый раз, слушая их блядский, сбивающий с настроя, треп, я радуюсь, что по статистике тридцать процентов этих болванок после первого группового боя заткнуться навсегда.

Заткнуть нового соседа не выходит. Как назло большая часть его рассказов — про арену. Про бои, а еще про Кобальта и Добермана. Тут уже Порезанный ловит кураж. Сравнение наших с Кобальтом статистики, «приемчиков» и характеристик грозит затянуться. Доверительно сообщаю, что я — Доберман, но Новый Порезанный не верит, смеется и утверждает, якобы видел много боев Добермана, и он выше, сильнее и шире в плечах.

Отчего-то становится обидно. Хотя, поначалу мое признание было только ради того, чтобы этот хер умолк. Я интересуюсь, где, по его мнению, можно еще получить огнестрел в живот, кроме арены, но этого урода не интересуют такие мелочи. Под конец мы уже громко спорим, и когда на вечерний обход является лысый хирург, чье имя откладывается в памяти не так крепко, как вонь изо рта, я, наконец, прошу его подтвердить, что я — гладиатор и я — Доберман.

Лысый сначала оторопело замирает, поочередно сканирует наши раскрасневшиеся лица пристальным взглядом, потом паскудно лыбится и говорит, что если я считаю себя гладиатором, то стоит пригласить психиатра. Порезанный номер два ржет, неловко дергается, стонет. В эту минуту я искренне желаю ему закончить так же, как кончил его предшественник: изрешеченным от шеи до яиц, по всей грудине и животу, протонными зарядами.

Лысый кидается на его половину — помочь. Лучше б добил недоноска. А мне остается только закрыть глаза и притвориться мертвым.

В прогулках, выбешивающем трепе и тошнотворных пилюлях проходят еще пять дней. А потом, в конце второй недели, открывается дверь, и в палату заходит Йен. Вот так просто — как будто он все время, с самого начала, стоял в коридоре. Я не могу понять, откуда он взялся и зачем пришел. И все, что успеваю сказать, это: «Хозяин». А спустя минуту мне на ноги падает гора шмоток.

— Одевайся, — требует Йен. — Мы уезжаем.

— Куда?

На самом деле, мне почти все равно. Точнее — и так ясно. Куда может отправиться гладиатор, за которым приехал хозяин? Обратно, на арену. На Йена и злиться-то нельзя. Меня честно поставили на ноги. Не совсем уверенно, но я могу ходить. Даже несмотря на тошноту и слабость — я не гнию заживо. По сравнению с моим состоянием во время нашей последней встречи, все становится гораздо лучше. Не наглость ли — желать большего?

— Домой.

«Куда?»

Переспросить я не успеваю, Йен отворачивается и выходит в коридор. Поздновато он спохватился соблюдать приличия и не пялиться на меня без одежды.

— Алекс? — Порезанный, отодвинув шторку, смотрит с неподдельным интересом, — а ты че? Правда что ли — гладиатор?

— Ага.

Первое, от чего я избавляюсь с радостью, это больничная роба и уже потом принимаюсь за тесемки штанов.

— А это твой… Хозяин?

— Вроде того.

— А по тебе не скажешь, — не может удержаться Порезанный.

— Могу убить тебя за пять целых четыре десятых секунды.

На самом деле, настолько результативных поединков у меня давно не было. Точнее, за все время был всего один. Но на моего соседа производит впечатление.

— Ты не человек, — почти благоговейно произносит он и отстраняется — на всякий случай.

— Да. Совершенно не человек.

Одежда, на удивление, самая обычная: свитер, брюки, куртка. Я ожидал получить тренировочную «полевую» форму. Но шмотки как для «выгула».

— Готов? Или нужно время попрощаться с другом? — в голосе Йена явный сарказм, но я еще не сошел с ума — поддаваться на подначивание «пиджаков».

— Готов, сэр.

Шнуровать высокие армейские ботинки вниз головой — плохая идея. Я быстро завязываю длинные шнурки, пару раз обмотав вокруг ноги, поверх берца. Йен закатывает глаза.

— Сам дойдешь?

Но Лысый, не спрашивая, сажает меня в кресло-каталку, и до ресепшена на первом этаже меня катят, как на экскурсии. Машина Йена припаркована удачно, напротив стеклянных дверей, и пройти ногами, в итоге, мне приходится не больше ста футов.

Йен открывает заднюю дверцу своего «Экселеро» и командует: «Садись», — таким тоном, что даже спорить не хочется. Лысый кидает на переднее сиденье, рядом с водительским, мою историю болезни и машет рукой:

— Увидемся.

Йен поджимает губы и газует с места — резко, так что наша новая встреча с Лысым сразу становится под вопросом. Водит Йен отвратно. Когда зол — особенно. Даже с заднего пассажирского места я вижу, как дважды он промахивает на красный. Молчание становится тяжелым. За окном мелькают городские пейзажи. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Меня тошнит от запаха освежителя в салоне.