Глава 2. Одолжи мне счастье (1) (1/2)

Тогда, что есть «победа»? Не важно, сколько очков ты наберешь к концу игры, если ты несчастлив, то это не победа.</p>

***</p>

—  А Факел-то не добил тебя. Чем ты заслужил? — удивляется Бенни. Садится на край койки и смотрит с таким любопытством, будто у меня не голова, а коробка с сюрпризом, из которой должен вот-вот выпрыгнуть клоун.

— Отсосал.

— Не хочешь, не говори, — обижается Бенни.

— Зачем ты полез на рожон? Держался со всеми, все прошло бы гладко. Что мне теперь говорить твоей хозяйке?

— Ну да… Я виноват.

— Ну не я же.

Боль плавит внутренности, в животе печет, словно насыпали углей. Боль приводит в сознание.

— Пить.

— Нельзя, — растерянно говорит Бенни, — ты же знаешь.

Я знаю.

— Все плохо?

— Как сказать… Хирург сказал, хорошо ты шел под синхронизацией. Импланты при повреждении сократились — перекрыли кровоток. Хотя и так пол литра крови в брюшину вылилось. Ну и разрывы, да… Разрывы, повреждения… Загрязнение, —

Бенни некуда подсмотреть. Медицинской карты нет под рукой.

— Кишки в мясо?

— Во-во, кишки в мясо, — подхватывает со смехом Бенни, каламбур ему нравится, — хорошо позвоночник не задело.

Я закрываю глаза. Голова тяжелеет. Невыносимо хочется пить. Залить жгучую боль ледяной водой. Сбоку от койки сверток окровавленных бинтов и тряпок. Я чувствую их подгнивающий кислый металлический запах. Тело не слушается. Я не могу выпростать ногу из-под покрывала. Закаченные в мозг медицинские знания любезно подкидывают воспоминания, что пулевое ранение в живот требует немедленной операции, и воскрешают в памяти возможные осложнения при попадании инфекции в брюшную полость.

Из угла палаты смотрит мертвый Сова, и он доволен. Я смаргиваю. С трудом выдавливаю слезы из высохших глаз. Видение исчезает. Сова становится занавеской.

— Ты много крови потерял, — зачем-то повторяет Бенни, — эй, не-не-не! Не отключайся. Сначала — что это было-то? Какого хера ты встал как вкопанный перед этим петухом?

— Встал?

— Как столб. Первый раз что ли? Первый бой? Ты чего, сынок?

Мне тоже интересно.

— Не помню.

— Что не помнишь? — Наседает Бенни, — мозги поехали?

Может и мозги. Я с трудом разлепляю пересохшие губы.

— В глазах потемнело. Дальше ничего не помню.

Подходит санитар, ставит капельницу и вкалывает детрозол. Наконец- то шанс отключиться.

— Ясно, — Бенни встает, — ладно. Пойду к твоей хозяйке, сообщать, что деньги нужны на пилюли, «липучку» и прочую врачебную дребедень. Живот-то тебе зашили, вопрос насколько крепко, и не пойдет ли дрянь какая внутрь. Лежи.

Ничего больше мне и не остается. А начиналось все неплохо. Даже был шанс. Я помню внезапно схлопнувшуюся перед глазами темноту и странное жуткое ощущение, когда на минуту из головы вылетело — где я и что надо делать. А потом пустота. Боль. И больничный потолок. Может это «выгорание»? Может меня отправят на «успокоение»? Был бы Йену подарок. Наверное, он все видел. «Ветераны» были из его команды, значит он приезжал посмотреть бой. Наверное, он обрадовался, решил: отвязался от меня навсегда. Не придется больше встречать. Даже мельком. Сука.

От размышлений начинает болеть голова. А угли в животе, по ощущениям, так и не остыли. Детрозол не глушит боль как хотелось бы, просто насылает отупение. Мысли путаются.

— Ну как? — подходит врач. Новенький наверное. Я его не помню. А мне валятся в больнице не привыкать, — как ощущения?

Я перечисляю все ощущения, которые раньше сливал в уши Бенни, уже с закрытыми глазами. Уже плохо понимая, что говорю. Язык заплетается. Врач уходит. Или остается довольным, или понимает, что бесполезно. Долгожданное забытье забирает меня, стирает боль и мысли о Йене Хайдигере.

***</p>

После боя Хайдигер совсем не по победному задумчив.

— Посидим? За победу, — предлагает Рон.

— Можно.

— В город?

Хайдигер ведет плечом:

— А здесь тебе чем плохо. Все принесут. В штаб квартире гостевые. Лучше, чем ночью ехать по трассе.

— Не арена, а курорт, — смеется Рон, — берлога.

— Берлога.

Хайдигер идет уверенно. В свете фонарей чистенькие аллеи выглядят декорациями к хоррору: слишком невинно и усыпляюще безмятежно, чтобы в кустах не таился сумашедший с ножом. Ночные бабочки вьются стайками около стеклянных плашек светильников.

Большинство зрителей тянется к выходу. Рон тоже заворачивает к парковке, но Хайдигер хватает его за руку и увлекает за собой. Ночную тишину разбавляет далекий гул толпы, звук моторов и тревожное еле слышное стрекотание.

— Слышишь? Цикады.

— Да ну, — Хайдигер замирает, прислушивается, — у тебя слух как у гладиатора.

— Лучше б регенерация. А то в учебке однажды, еще в Академии, грохнулся с каната — руку сломал, потом ходил в гипсе месяц, — Рон вздрагивает поневоле, — а как думаешь, Доберман — выкарабкается?

— Да какая разница.

Хайдигер отмирает, идет дальше, Рону приходится поспешить, чтобы догнать его.