Алтарь (2/2)

На следующую неделю их привели в шатёр любви, куда приходили все, кто мечтал зачать дитя. Выйдя из него в очередной раз, Пелагея обмолвилась с подругой, поправляя длинный подол:

-Отчего это место зовут шатром любви? Разве может быть любовь с мужчиной?

Девушка, по-настоящему влюблённая лишь в науку и Царицу амазонок, как никогда старательно боролась с интересом, не дающем ей покоя, но всё же усадила собеседницу на высокий камень, чтобы расспросить об всём:

-Неужели это настолько мерзко? А тебе было больно?

-Персефона! Думаешь, мне легко говорить о таком?! Как можешь ты спрашивать, после того, через что мне пришлось пройти, ради моего ребёнка?!

Пристыженная дева отвернулась, делая вид, что любуется ночным морем, на самом деле, конечно, от смущения. Впрочем, вскоре её энтузиазм вернулся. и она продолжила:

-Прошу тебя! Ты ведь мне подруга! И если когда-либо я решу, что хочу стать матерью, я хочу быть к этому готова. - удивительно, но молчаливая хранительница знаний, вдруг, стала такой разговорчивой, хоть и до сих пор не решалась перестать громко шептать и перейти на свой обычный тон. - Это больно?

Пелагея начала тереть рукоять кинжала, как будто дерево неожиданно покрылось толстым слоем пыли, но в действительности, от чистоты оно блестело.

-Ну, когда я была в шатре первый раз - да. Но знаешь, боль в теле ничто, когда тебе приходится заниматься этой грязью, ради продолжения рода.

-«А я бы представила свою Клеонику, любимую, такую замечательную. С ней, я могла бы вынести даже это.»

Видя сомнения подруги, чтобы не дать ей время передумать делиться откровением, девушка задала новый вопрос:

-Я видела в книгах, что их…ну, их гениталии, они совсем другие. Уродливые, огромные. Я не знаю, как можно заниматься любовью с этим, но это правда, что они не одинаковые? Ну, я слышала от стражниц, знаешь, они такие болтушки, что и стержень, и камешки у всех разные. Это правда?

Совсем уже засмущавшаяся Пелагея, подскочила на ноги и принялась нервно ходить из стороны в сторону.

-Ну, у первого был около семи дактилей, просто отвратительно, но у того, что сейчас, слава богам, куда меньше.

Невольно представив эту картину, обе амазонки поморщились, и дернули плечами, будто на их плащи попали капли грязи.

-Ну, ты не должна этого смущаться, здесь нечего стыдиться. Наверное, так мы платим за нашу силу, долголетие, за способности нашего разума. Знаешь, ведь только амазонки могут знать столько языков, помнить каждую мелочь. Если бы сам Бог грома спросил меня, чтобы я выбрала: создавать из глины новых воительниц, как делают это на Олимпе, но утратить такую память, какая есть у каждой из нас, или оставить всё как есть, но быть вынужденной заниматься этим, я бы не раздумывая выбрала второе.

Вспоминать ту историю сейчас было так больно. Больнее было разве что мысленно возвращаться в те дни, когда трагедия произошла снова. А затем ещё раз. Ливень шёл почти неделю, даже бесстрашная Клеоника на четвёртый день приказала подготовить центр острова к возможному наводнению.

Увидев подругу спустя долгой разлуки было ужасно - совсем худая, бледная, она бродила по острову словно призрак, никого в себе не подпуская, ни с кем не разговаривая. Её голос, обычно звонкий и задорный, полный интереса и любви к жизни, стал тихим и глухим. Подобно свече она таяла на глазах, становилась незаметной в толпе.

-Если бы с тобой случилось такое горе, что могло бы стать тебе опорой, вернуть огонь в твоих глазах? - спросила однажды Персефона, трудясь над портретом своей спутницы.

-Моя радость в тебе, ты знаешь.- Клеоника лучезарно улыбнулась, мечтательно прикрыв глаза, вслушиваясь в чиркание уголька по папирусу. Позирование явно утомило её, но она не подавала виду, чтобы скорее закончить и увидеть результат работы.

-Я задала глупый вопрос, в самом деле, ведь неправильно сравнить двух совершено разных женщин. - художница задумалась. - Я служу науке и бесконечно предана тебе, а кто-то из нас только и ждёт, чтобы занести меч над обнажённой шеей врага, живёт войной.

-Мы амазонки, мы и есть война.

-Но в то же время мы и есть мир. - девушки широко улыбнулись друг другу, понимая, что снова пришли к теме для бесконечной дискуссии. - Но Пелагея живёт мыслью о ребёнке, буквально. И третий раз она будто летит с небес в самый ад. Когда я вижу её, у меня на глазах наворачиваются слёзы.

Позирующая сидя в кресле модель, хотела было подняться, чтобы обнять любимую, но была тут же была ею же остановлена:

-Сиди, прошу, сиди! Не вставай! Я почти закончила! И поправь одежду, пожалуйста, вот здесь. - Девушка жестом указала на плечо. - Да, вот так.

Снова послышался приятный скрежет угля.

-Если она живёт этим, то, может, стоит попытаться ещё раз? - заметив явное непонимание в глазах собеседницы, девушка принялась объяснять. - Но ведь люди, как я знаю, рожают очень много. Мужчины заставляют своих женщин делать это и дюжину раз. Иногда мне кажется, что все девы на самом деле, амазонки, ведь нужно быть настоящей воительницей, чтобы справиться с такой болью. Жаль, что женщины слабого народа не поставят своих мужей-тиранов на колени.

-Но так тиранами станут женщины, ведь наши законам дано существовать только на Фемискире, только здесь их можно считать поистине мудрыми, ведь здесь Боги нашли их единственно правильными.

Клеоника кивнула:

-Верно, моя мудрая, пытливая Персефона. Наша истина, увы, должна быть только нашей и только здесь, - амазонка поправляла золотой венец на голове, сделав паузу. - Но твоя подруга, если она видит смыслом своей жизни в материнстве, то, может, ей стоит попробовать четвёртый раз? Если в этом её счастье, то за него нужно сражаться.

И Персефона, прислушавшись к совету любимой, стала убеждать подругу бороться, рискнуть в четвёртый раз. О боги, к чему привело её упрямство? Девушка корила себя, буквально ненавидела собственные слова и бесконечно жалела подругу.

-Юнона, Юнона! Прошу, пусти меня к ней, пожалуйста! - Увидев главную повитуху, пришедшая в храм бросилась к ней, начав упрашивать. - Я очень прошу тебя, мне бы только увидитесь её, хоть на мгновение, хоть на секунду!

Высокая, беспричинно седая женщина в длинном белом одеяние быстро отмахнулась. Губы её были поджаты, а лоб вдоль и поперёк покрылся морщинами. Не прекращая рассматривать какие-то свитки, она ответила:

-Прости, милая, не могу, она очень слаба сейчас. Не столь телом, сколько душой. Просила никого к ней не впускать.

-Скажи, она возненавидела меня?

Женщина удивленно посмотрела на едва неплачущую деву.

-С чего бы это? Персефона, тебя все любят, глубоко уважают, а ты снова наговариваешь на себя! Твоя подруга действительно плохо себя чувствует, это и понятно, мы все здесь разделяем ее страшную утрату, но твоей вины в этом нет. Иди, милая, ступай, мне еще столько работы нужно сделать, уж не знаю, справлюсь ли до вечера!

Персефона поднесла руку к губам, будто пытаясь скрыть испуг. Увидев это, повитуха заключила в объятия хрупкую деву, аккуратно похлопав по спине:

-Ну, тише-тише. Я передам ей, что ты приходила, а сейчас иди, иди, милая.

-А что с ребёнком? Что с ним будет? - Утирая слёзы с щеки, задала бессмысленный вопрос амазонка.

Вместо ответа, женщина кивнула в строну алтаря, который пришедшие жрицы готовили к обряду жертвоприношения.