Глава 7. "Кладбище надежд" (2/2)

Я подняла на него взгляд:

— Вам есть кого оплакать?

— Есть.

— Как вы это делаете?

Торендо скривился:

— Никак. У меня нет желания тратить время на то, чтобы…

— И в этом снова разница между нами. Память — единственное что всегда живо в любом из миров. Вы предпочитаете забыть тех, кто был дорог. А это единственные молчаливые свидетели вашей исповеди, которые не предадут… — я снова развернулась к камням, опустившись на колени, и слыша удаляющиеся шаги, — Никогда…

Было ли какое-то облегчение после той имитации погребения? В какой-то мере. Сложнее, пожалуй, было заставить собственные мозги поверить в то, что там меня хоть что-то ждёт. Такова, видимо, человеческая натура, у которой ничего не остаётся, но она всё равно упорно ищет новую точку отсчёта, чтобы двинуться дальше вопреки прежним попыткам хотя бы устоять. Едва ли я была исключением. Выговорилась, попросила прощения у тех, кому на всё это плевать. Теперь плевать, но всё же груз внутри стал чуть более посильным.

Ещё и обычная дешёвая шариковая ручка… Я невольно улыбнулась от своих давно поросших пылью воспоминаний. Мама была бухгалтером, и нередко случалось так, что, задумавшись или заработавшись, приходила то с карандашом в волосах, то с ручкой за ухом. Тогда это было немного смешным. Теперь же показалось своего рода знаком — всё же оставалась частью себя прежней. Той, кого я помнила, той, кого видела в фонтане, обнимающей голубоглазую девочку. От девочки, как и от самой Ребекки Уокер, остались лишь воспоминания.

Добравшись до покоев, самостоятельно сменила платье, всё ещё несколько тревожась о своей помощнице, которой не видела с самого утра. Приходилось успокаивать себя тем, что могли возникнуть какие-то собственные дела. Я никогда не принуждала быть рядом постоянно. К тому же, могли прислать задания из школы. Она ещё не закончила обучение, и могла находиться в библиотеке цитадели, готовясь к сдаче экзаменов.

Заняться было особенно нечем, и я потянулась к стопке чистых пергаментов. Руки уже достаточно давно требовали порисовать, как и голова, которая в прошлом только благодаря рисованию и очищалась от избытка мыслей и страхов. Карандаш заскользил по бумаге, и я полностью выпала из реальности, занявшись тем, что любила прежде. Вот только мысли… мысли разбредаться не торопились. Мне нужен был третий камень. Третья могила, принадлежавшая тому, кто меня сюда и привёл. И, да… Всё же попросить прощения. За мать, за Дино, за то, что… За то, что не осознавала до конца, какую боль можно причинить словами.

Винила ли за собственную смерть? Да… Когда-то давно. И принимала поводы, причины, резоны. Я научилась это понимать уже значительно позже, оказавшись на вершине и тронув обжигающую звезду этого мира. Он не дожил до восхождения этой звезды. Умер у костра на глазах сына, который и при желании не смог бы помочь или попросить прощения…

И перед глазами снова вереница: Ади, Сэми, Лора, Мисселина, Мамон, Люцифер, Лой, Энди… Десятки, сотни… Камней сада вокруг цитадели не хватило бы для того, чтобы обустроить хотя бы какое-то подобие кладбища. «Да и надо ли?..» — интересуется внутренний голос: — «Едва ли у большинства из них остался хоть кто-то, кто мог бы прийти со своей скорбью. Едва ли кто-то вообще способен понять причины моего сегодняшнего поступка…». Я вздыхаю, бессознательно выводя миниатюры их портретов на чуть желтоватом листе пергамента.

Почему-то последней из миниатюр был Мальбонте. Вот только черты… Черты упрямо принадлежали Бонту. И снова непрошенная мысль: «Быть может, он всё ещё где-то внутри, но не может пробиться к поверхности, попросить о помощи? Как тогда… В башне…». От последней внутренней реплики кожа покрылась ощутимыми мурашками. В связи с последними поблажками у меня упрямо оставалась мысль, что какие-то зачатки светлой части всё ещё ищут выход на поверхность. Вот только злости и отчаяния в Мальбонте всегда будет больше. Словно в месть за то, что пришлось пережить, прежде чем он добился того, что имеет сейчас.

В дверь тихо постучали, и я оторвалась от рисунков:

— Да, войдите.

В проём деликатно просунулась голова стража:

— Госпожа, к вам пришли…

— Впусти, в чём проблема?..

— Ожидают, чтобы вы вышли, — архангел стушевался, поджимая губы и косясь через плечо. — Говорят, что срочно…

Отложив принадлежности, я поднялась из кресла, немного нервно направляясь к двери, за которой топтался белый, как простыня, Генри. Нервно прижатая к груди папка с документами, испарина на лбу. Зелёные глаза парня, кажется, готовы были выпасть из орбит от волнения и страха. Спинным мозгом чувствовалось приближение проблем. Я вышла из комнаты на лестницу, и пошла вниз, жестом попросив следовать за собой. Едва ли удастся поговорить вовсе без лишних ушей, но хотя бы не перед стражей — уже хорошо.

Пролёт, второй, третий. Я поджала губы, обернувшись:

— В чём дело?

— Повелитель вызывает вас обратно в зал суда. Требование срочное и приказано явиться незамедлительно, — он сглотнул. — И мне… тоже…

Предвкушение беды стало ощутимым физически. Я молча кивнула и побрела вперёд. Генри Семенил следом, вздрагивая от каждого шороха и вида стражи. В судебном зале оказаться хотелось и не хотелось одновременно. Было действительно страшно отчего-то. Первой мыслью было, что на чём-то поймали Мими, но как я знала, в школе всё тихо и спокойно. Чертовка выполняла свои обязанности блестяще, хоть это и не вязалось с прежним образом оторвы, проводившей каждый вечер в вагончике за бокалом глифта.

У самого зала я остановилась, обернувшись к Генри:

— Будь рядом, никуда от меня не отходи. Надеюсь, просто какой-то рабочий момент. Встань за плечом. Если полезет стража… — я нервно усмехнулась, вспомнив последнюю выходку ангелов и её последствия, — Не думаю, что кто-то решится.

— Хорошо, госпожа…

Я кивнула, и со вздохом толкнула тяжёлые створки дверей зала суда. Почти пустого. Только Мальбонте, Торендо, Сандес, пара стражей, установленная на песчаном коробе плаха и демон-палач. При нашем с Генри появлении шепотки между советниками оборвались. Полукровка, с ленцой рассматривавший обручальное кольцо и соседствующий с ним чёрный перстень правителя, оторвался от созерцания, подняв на меня глаза. Мимолётная усмешка, от которой поползла очередная волна предвкушения беды.

«Кого на сей раз не миновала участь напоить землю кровью?..» — панически скачет в мыслях, когда подходила к своему креслу. Генри всё так же плёлся позади, встав за моей спиной, едва я устроилась на месте. Повелительное движение пальцев стражам, и один из них удалился, чтобы отдать приказ об ожидании провинившихся. Снова ожидание. В полнейшей тишине. Кажется, я слышала, как билось позади меня сердце секретаря. Спокойные советники, ухмыляющийся правитель, палач с ленцой водящий оселком по лезвию топора. Я только сейчас заметила четыре корзины около колоды. В ушах зашумела кровь.

Наконец явился страж, кивнув Мальбонте.

— Что ж, всё интереснее становится в подвластном мире. Доверие так легко утратить, так сложно приобрести. Многие оступаются, но сейчас следует всё же решить проблему жёсткой рукой, — проговорил Маль, с ленцой взяв меня за руку и погладив пальцы, словно успокаивая, но усмехаясь при этом откровенно. Взгляд на дверь. — Вводите первого…

В приоткрывшуюся дверь ввели бледного, словно штукатурка Йора. Архангел был вымотан, тощ и вымазан так, словно… «Дьявол, я ведь думала, что его уже казнили… А он всё это время сидел в камере, словно в наказание за болтливость. Ещё и без пищи, судя по тому, что едва двигается…» — я сглотнула, рассматривая высохшую фигуру в засаленной изгвазданной прежде белой мантии. Архангел поднял на меня затравленный взгляд, удержал гримасу отвращения, и словно назло расправил плечи.

Вперёд вышел Сандес, раскрывая свиток, и зачитывая постановление:

— За неоднократное нарушение регламента Цитадели, несоответствие занимаемой должности, инакомыслие, угрозы правящей семье, нанесение оскорбления Королеве и применение силы к вышеозначенной особе, архангел Йор приговаривается к казни…

— Протестую, — охрипнув от такого набора «обвинений», проговорила я. — Это не причина, чтобы лишать жизни. Настаиваю на дальнейшем заключении.

Полукровка хмыкнул:

— Если только неуважаемый архангел раскаивается… — насмешливый взгляд скользнул с меня на Йора.

Тот сплюнул на песок подле колодки, едва разлепив пересохшие губы:

— Горите в Аду… И ты и твоя…

Дальнейшие словоизлияния прервал палач, отвесивший архангелу удар в челюсть, заставивший того рухнуть на песок, почти носом в собственный плевок.

Короткая усмешка правителя:

— Что и требовалось доказать. Казнить.

Я сглотнула, наблюдая, как Йора подняли, будто щенка за шкирку, укладывая головой на колоду. Палач с ухмылкой и азартным блеском в глазах поднял топор, примериваясь. Занесённое лезвие, короткий свист… Я зажмурилась, слыша, как один удар отсёк голову от тела. Глухой шлепок на песок, чуть погодя, шелест одежды и второй — упало следом и тело. Я вздрогнула, уже подсознательно улавливая аромат крови. Впервые довелось видеть казнь так близко. Прежде всё происходило вдалеке, Будь то хоть плаха, хоть виселица. «Гуманные методы», как, посмеиваясь, говаривал Мальбонте.

Сжавшая крепче мои пальцы ладонь:

— Это лишь начало, Виктория, — воздух колыхнулся, следом знакомая реплика. — Следующий.

Всё ещё не открывая глаз, я слышала, как стражи убрали тело и положили голову в корзину. Дверь приоткрылась, и всё на время затихло. Чуть повернувшись, я попросила открыть окно, и Торендо, тоже бледнее, чем обычно, подрагивающими руками выполнил пожелание. В зал влетел прохладный ветерок, выбивающий из носа медный аромат крови, от которого начало беспощадно мутить за прошедшие несколько минут. Съеденный несколько часов назад обед начал отчаянно проситься наружу.

В приоткрытых дверях показался страж, ведущий за цепь кандалов женщину, в которой я с трудом узнала торговку из столичной лавки, у которой мать покупала отраву. По спине поползли мурашки и потёк ледяной пот. Я рассматривала женщину, которая едва стояла на ногах. Разбитые губы с запёкшейся кровью, растрёпанные волосы, за которые явно тащили. Вся измазанная в грязи заполоняющей зимние улицы столицы. Ещё одно подтверждение, что не церемонились.

Женщину подвели к колоде, распуская ворот платья, чтобы оголить шею. Чернокрылая, смотрела на меня с ужасом, словно надеясь на снисхождение. И только я понимала, что всё решено было задолго до того, как я пришла в этот чёртов зал. Хотелось уйти, не наблюдать этот фарс до конца. Словно в ответ на эту мысль, Мальбонте сжал мою ладонь так, что я едва не зашипела от боли впившегося в пальцы обручального кольца. Почти ленивое движение пальцев, чтобы отдать распоряжение на озвучивание приговора.

Сандес подрагивающими руками развернул поданный Торендо свиток:

— За подпольную торговлю зельями, порошками и отравами различных свойств на территории столицы, за нарушение запрета абортов, приравненных к детоубийству на территории Рая и Ада, демоница Адилья приговаривается к казни через отрубание головы…

Я не могла открыть рта, глядя на женщину, взгляд которой плыл от нервов, мечась от одного к другому. Всё ещё надеялась на спасение, на помилование. До меня доходили слухи, что многих изнасилованных женщин вынуждали рожать. Детей отдавали в ясли неподалёку от цитадели или в полные семьи, если они не были полукровками. Только полукровки, словно выращиваемая личная армия Мальбонте всегда были обособленной кастой младенцев, которую отслеживали и наблюдали с первого вздоха и крика от рождения.

Не дождавшись от меня реакции, Мальбонте спокойно подытожил:

— Привести приговор в исполнение.

— НЕТ! Пощадите!.. Поща… — звонкая пощёчина, даже меня оглушившая, заставила её заскулить, повалившись на песок и умолкнуть, — Я не…

Страж брезгливо взял её за крылья, укладывая головой на плаху. На сей раз я даже не смогла зажмуриться. Словно Мальбонте проговорил знакомое заклинание, лишающее воли. Снова занесённый топор, короткий свист, удар погружающегося в плоть лезвия. Тошнота плескалась уже на поверхности, но я проглотила комок, застрявший в горле — палач сбился с траектории удара, перерубив не шею, а плечи, перерубив позвоночник и крылья, но не лишив жизни. Демоница завопила и захлебнулась кровью в крике. Второй замах, и голова покатилась на песок.

Всё тот же страж поднял голову за волосы, убирая в корзину и захлопывая крышку. Вошли ещё двое с носилками, палач пинком спихнул с колоды обезглавленное тело, которое минуту спустя скрылось за дверью, оставляя на полу багряные капли крови.

Из прострации вывел насмешливый голос:

— Вы бледны, моя дорогая супруга… Отвратительное зрелище, не так ли? Но обстоятельства требуют, — он усмехнулся, когда я повернула голову, бросив на него полный отвращения взгляд. — Политика должна быть строгой, чтобы приносить результат. Править следует жёсткой рукой.

«Чудовище…» — в очередной раз едва не срывается с губ, но вспоминаю уговор, что оскорблений при свидетелях быть не должно. Молча поджала губы, наблюдая за очередным повелительным взмахом руки венценосного мужа. По залу перетекая мешались ароматы крови, лавров и оружейного масла, которым пахла ветошь, используемая палачом для чистки топора. Снова шелест оселка по лезвию в ожидании следующего приговорённого. Палач на меня не смотрел, только на Мальбонте, периодически на Торендо и Генри. У меня застревал воздух в лёгких, перемежаясь с подкатывающими рвотными позывами.

Поднявшись с места, я опёрлась о предплечье Генри, отходя к окну. Кислорода не хватало катастрофически. Секретарь взволнованно протянул вынутый из кармана платок, и я только тогда поняла, что лоб покрыт испариной до липнущих к лицу волос. Позабыв о собственном страхе, он попросил принести воды, и, о чудо, Мальбонте отдал необходимое распоряжение. В руке наконец оказался кубок с прохладной водой, сумевшей не на долго согнать дурноту. Голова продолжала кружиться.

В отдалении гулко послышались шаги, и пришлось вернуться на своё место. Всё так же с помощью Генри, покорно вставшего обратно за спинку моего кресла.

Уже предвкушала, кого увижу, и всё же, когда ввели Лейну, я вздрогнула, дёрнувшись в сторону Мальбонте:

— Прекрати… — голос сорвался на змеиное шипение.

— Не думаю, — бескомпромиссно ответил он, кивнув серафиму. — Огласите обвинение.

Голос Сандеса чуть дрогнул, но он покорно развернул очередной свиток:

— За покупку запрещённых зелий, участие в подпольном сопротивлении и инакомыслие, хранение запрещённой литературы, за отравление воды и пищи Королевы противозачаточным порошком, сопротивление при аресте… Непризнанная Лейна приговаривается к казни через отсечение головы.

— Протестую! — я вскочила с кресла, шатнувшись, но устояла на подгибающихся ногах. — Это… Это я просила!..

— Вот как? — Мальбонте прижёг меня взглядом. — Нет, моя дражайшая супруга. Её память прочли… Собственная инициатива…

Лейна вздёрнула подбородок. В отличие от остальных, она держалась с достоинством и даже не выглядела встрёпанной:

— Ложь. Я не добавляла ничего в пищу и воду госпожи. Без её просьбы даже зелья, прописанные лекарями, не подавались. Вы можете спросить у торговки! Я брала в лавке только сиропы для воды госпожи и нейтрализатор ядов прежде, когда…

Поднятая рука полукровки, и девушка умолкла. Он криво усмехнулся:

— Боюсь, упомянутая торговка больше никому ничего не расскажет, — отмашка палачу. — Казнить.

— Нет! Я не… — очередная попытка встрять, но Лейна только незаметно качнула подбородком, словно прося не мешать, но меня уже несло, — Я настаиваю на ссылке!

По залу пролетел смех Мальбонте:

— Она Непризнанная. Подобная кара возможна только в отношении бессмертных. Так что, увы…

Снова дёрнутая шнуровка на платье, открывшая шею. Она единственная без понуканий опустилась на колени, но голову на плаху положить не торопилась. Взгляд с отвращением прошёлся по той части зала, где стояли серафимы и остановился на полукровке, с любопытством натуралиста, наблюдающего за очередной казнью. Губы Лейны скривились в усмешке.

По залу пролетел даже не подрагивающий голос:

— Будучи смертной я не встречала справедливости. Попав сюда, верила, что может быть иначе. Вот только тут ещё хуже. Смертные верят в Бога, а не в тварь, что занимает его место, — по залу прокатился острый удар энергии апельсиновых цветов, и она рассмеялась. — Чудовище на вершине гибнущего мира. Будь ты проклят…

Лейна умолкла, снова презрительно скривившись, энергия улеглась, и она опустила голову на плаху. Молчаливое движение пальцев правителя… Словно в замедленной съёмке — поднятое поблёскивающее в тусклом свете лезвие топора. Точный удар и покатившаяся голова моей помощницы, отсечённая одним ударом. Я продолжала смотреть, всё так же стоя, не решаясь открыть рот, шевельнуться. Даже вдохнуть… Внутри плескался такой гнев и такая ненависть, что даже сквозь подавляющее зелье бурлила сила. Тем более, рука Мальбонте больше не сжимала мою, гася в зародыше любой всплеск.

Вернувшаяся тошнота от вида убранной в корзину головы, тихий всхлип Генри за моей спиной. Кажется, с того момента, как привели Лейну, он даже не дышал. Сейчас же вернулся страх и… что-то ещё. Оборачиваться не было сил, да и нужды. Мимолётная влюблённость, или что-то большее — не имело значение. Я замечала их общение, невольно радуясь тому, что нашли друг друга. И сейчас очередная затапливающая волна ненависти, головокружение, тошнота.

Мальбонте хмыкнул, когда тело Лейны вынесли и протянул руку, куда Торендо вложил очередной свиток, сделавшись ещё бледнее. Полукровка поднялся, поигрывая скрученной бумагой, вставая напротив меня:

— Это последний на сегодня. И, полагаю, даже приводить никого не нужно. Обвиняемый в зале.

У меня дрогнули руки, предвкушая, что сейчас и Генри ждёт та же участь, но Мальбонте даже не взглянул на него, продолжая всматриваться в моё лицо, словно в поисках очередной волны отчаяния. Я же, кажется, обратилась в скульптуру. Недвижимую и застывшую во времени и пространстве. Колючий взгляд сместился на свиток, который он распечатал одним движением, сорвав сургуч. Взгляд скользнул по строчкам, шевельнулись губы, зачитывая приговор:

— За несоответствие занимаемому посту, прелюбодеяние, растление, мздоимство и ненадлежащее исполнение своих обязанностей, — он выдержал паузу, наслаждаясь напряжением в зале. — Советника, серафима Сандеса, приговариваю к казни через отсечение головы.

По залу прокатился вопль. Серафим пытался отшатнуться, что-то кричал, но я уже не слышала, упав в кресло и закрыв лицо руками. Звуки повторялись, въедались в память. Кровью пахло нестерпимо… Рвущаяся наружу сила требовала снести всё и вся на своём пути, разнести цитадель, уничтожить всех, кто был в зале, но на запястьях сошлись горячие пальцы. Я втянула голову в плечи, ожидая, что внутри всё осядет, но сила продолжала плескаться, толчками пробираясь к поверхности.

Дёрнувшись в сторону окна, я почти оттолкнула Мальбонте, подбегая к подоконнику, и свешиваясь с него наружу. Вода, обед, до дурноты, словно в попытке избавиться от внутренних органов и костей. Пальцы вцепились в раму окна, пока меня выворачивало на изнанку. Голова раскалывалась от боли, страха и паники. Где-то фоном слышалась затихающая возня очередного вынесенного тела.

Повелительная реплика, пробившаяся, будто сквозь толщу воды:

— Остальные свободны. Торендо, подготовь список из трёх претендентов в совет. Срок — до конца недели. В пятницу необходимо это решить.

За спиной послышались неторопливые шаги. Мне казалось, что так звучат стрелки в старинных часах. Уверенно, упрямо, чётко. Направляясь ко мне. На плечи, собирая волосы, легли горячие ладони. Уже бежала желчь по губам, слезились глаза. Меня рвало и скручивало спазмами. Лицо жгли слёзы, всхлипнуть даже шанса не было — не успевала вдохнуть. На подоконнике появилась салфетка и кубок с водой.

Спазмы заканчивались медленно. Я продолжала молча глотать слёзы, кривя губы в беззвучном плаче. Мы со смертью встречались не раз. На моих глазах убивали, я сама убивала. Но именно сегодня, кажется, последний рубеж был окончательно преодолён. Чудовище за моим плечом молча помогло разогнуться, чуть придерживая. К губам прижался кубок, и холодная вода обожгла горящий после рвоты пищевод. Глаза открыть не могла и не хотела. Снова видеть это лицо, зная, что все поблажки — фарс. А сегодня был упреждающий удар…

Мягкая салфетка стёрла слёзы, остатки желчи с губ и подбородка. Прошелестела, сворачиваясь чистой стороной в горячих пальцах, скользнула по вискам и лбу, стирая испарину. Привлекающее в объятие, словно ничего не произошло, движение, в котором я сжалась и замерла, не в силах вывернуться и сбежать — ноги не слушались, и голова продолжала кружиться.

— Запомни этот день, Виктория. И помни, что предателей и ублюдков, нарушающих законы, я не щажу. Кем бы они ни были. Будь то ангел или демон, серафим или Непризнанный… — проговорил он, почти задевая губами край моего уха, поглаживая затылок пальцами, — Я не могу казнить лишь тебя… Но помни, что каждая твоя ошибка — смерть того, кто с тобой рядом…