Часть 3 (1/2)

К счатью, на этот раз Прайс сознания не терял. В сознании всплыл эпизод из детства и он уцепился за него, как за спасательный круг. Летом восемьдесят пятого ему было десять лет, совсем пацан ещё, на соседнем пруду мастерил удочки из палок и шпагата, которые притащил из дома. Находил червей в лужах в парке - там, откуда он родом, дожди шли часто - и привязывал их к концу своей удочки. Садился на корточки на илистом берегу и смотрел, как водомерки скользят по поверхности воды. В одно мгновение они пересекали реку и оказывались на другом берегу.

Джон никогда не ловил ничего, кроме водорослей и комков ила. Даже не понятно, почему это вспомнилось, ведь ни хрена тогда не поймал, но все равно понравилась та рыбалка. То было время, когда было спокойно, безопасно.

Из размышлений его вывел выстрел за дверями клиники. Прошло несколько минут, дверь открылась и вышел Юрий с абсолютно невозмутимым лицом, спокойно сказал:

— К сожалению, его мы не смогли спасти.

По лицу Прайса невольно скользнула гримаса недоверия, почти усмешки.

— Мы? — спросил он, поморщившись от боли в голове. Его голова была почти вся обмотана бинтами. Чувствовал себя гребанной мумией.

— Доктор, — спокойно уточнил Юрий.

— Ну да, ну да, — нарочито вежливо сказал Прайс. — Врач выстрелил в придурка в упор. Врач. Но только не Макаров.

Юрий кивнул, без тени сомнений или каких-либо ещё признаков вины.

Иисус милосердный. Юрий был солдатом-ультранационалистом. Почему же, черт возьми, ему нравился этот парень. Может быть тут сработала схема ”хороший коп - плохой коп”. Когда тебя постоянно окружают придурки и моральные уроды, то кто-то менее ужасный начинает казаться соратником, черт, даже другом.

— Ручка. — внезапно сказал Юрий, склонив голову вбок. — Где ты ее взял?

— Тебе нужно это спрашивать? — ответил Прайс, пожимая плечами. — Умный парень вроде тебя давно уже все понял.

Юрий промолчал, погрузившись а свои мысли. После Сергея Прайс чуть больше ценил его сдержанность и немногословность.

В наказание его поместили в изолятор. Там было пыльнее, чем в его прежней камере и тесно, как в аду. Только одна кровать, туалет и стул. Ещё более мрачное и темное место, но по крайней мере здесь не воняло мочой.

Похоже, это был подвал ГУЛАГа, учитывая, что охранники вели его долго, через лифты, и то, как наступала тишина. В другой камере он мог слышать повседневную походку охраны, их перекличку и приглушенный шум машин где-то далеко. Здесь же ничего. Жуть.

Следующие три дня он провел в своей коробке-изоляторе. Его не водили в клинику, чтобы принять какие-нибудь лекарства, или сделать перевязку. Прайс много ходил по камере, чтобы скоротать время и дать четкость мыслям. Мыслям о побеге. Думал о ОТГ141. Думал о своем детстве, по какой-то неведомой причине.

Когда его мысли переключились на Гаса и всех других оперативников SAS, которых он видел приходящими и уходящими, Джон захлопнул крышку этого ящика воспоминаний и мыслей. Начал пальцем очерчивать рисунок на предплечье, подсчитывая количество линий, которые извиваясь соединялись одна с другой. Напевал старую колыбельную. Вспомнил все старые вестерны, обожаемые в детстве, позволил им разыгрывать сценарии в его воображении, как в театре. Все, что угодно, только отвлечься.

На четвертый день его все же отвели в клинику. В этот раз его сопровождал Виктор, так было с тех пор, как они с Юрием менялись каждый день. Мужчина выглядел более мрачным и недовольным, чем обычно. Наверное, это что-то означало. Даже через повязку на глазах Прайс чувствовал его тяжёлый взгляд.

Когда его привели в прежнюю камеру, она была пуста. Похоже, Сергея ещё не заменили. Когда он подошёл к своей койке, то увидел, что на матрасе лежат три новые книги, самая верхняя называлась ”Поэзия и философия”.

Джон переложил их на койку Анатолия. Наверное, это его книги.

Он решил перевернуть матрас на своей кровати, и хотя обратная сторона была грязнее, он сделал это. Не допускал мысли о том, чтобы спать там, где остались следы Сергея. Лег, растянулся и закрыл глаза.

Через пару часов его разбудил громкий металлический звук.

— Прости, я разбудил тебя? — спросил Анатолий, вцепившись в спинку одного из стульев. Должно быть, он случайно задел стулом койку Прайса.

— Все путем, все рано нужно вставать уже. — ответил Прайс.

Анатолий кивнул, поставил стул рядом с изголовьем кровати Прайса и положил книги на сиденье.

— Думал, это твое, - заметил Джон.

— Нет, я не просил их. — покачал головой Анатолий. Казалось, он колебался, нервно сглатывая, потом всё-таки спросил. — Оболенский жив?

На секунду Прайс завис, кто, черт возьми, такой Оболенский? Потом понял, что это фамилия Сергея - он действительно думал о том человеке только по имени.

— Нет, — ответил Прайс. — Он умер от ран, потерял много крови.

Честно говоря, он не знал почему солгал. В тот момент, в клинике, чутье подсказывало ему, что не Юрий застрелил того человека. Это не было похоже на него. Также он слышал громкий и характерный выстрел из пистолета большого калибра и знал, что только такой человек, как Макаров может носить с собой такое непрактичное оружие. Может быть, чтобы выделяться среди остальных ультранационалистов, может, чтобы показать силу, а может что-то другое.

Анатолий, казалось, боролся со своими мыслями, не зная как их выложить на английском, неловко почесывал затылок.

— Он очень плохой человек. Благодарю вас...он не любит лоялистов.

Прайсу вдруг стало жаль паренька.

— А ты? Лоялист? — спросил он, заложив обе руки за голову. Хотя он и так знал это. Предпологал, что большая половина заключённых ГУЛАГа были теми самыми лоялистами.

— Да...Я не хотел, чтобы Оболенский знал...Я узнал вас. Знаю с тех пор, когда был под началом сержанта Камарова, — признался Анатолий. — Как вам напомнить? Кавказские горы. Поиски Николая.

— Кавказские горы, две тысячи одинадцатый год! — щёлкнул пальцами Прайс, узнавая его вспомнив. — Ты был одним из солдат Камарова?

Анатолий кивнул и указал на себя.

— Рядовой Анатолий Ворошилов.

— Вот же дерьмо, — усмехнувшись сказал Прайс, почесывая бакенбарды. — Если выйдешь, передай Камарову, что я сожалею о ”уговорах” Гаса. Но также скажи ему, что это было необходимо.

— Нет-нет, у сержанта Камарова нет никаких претензий, — ответил Анатолий и с некой горделивостью добавил. — Знайте, то был правильный ход. Николай в безопасности, а село освобождено.

— Он лучше меня, — сказал Прайс. — Спас наши задницы от захаевцев.

Но слишком поздно, чтобы спасти всех. Но, по крайней мере, из всей той команды выжил Соуп. Интересно, как он сейчас.

В последующие дни, без постоянного присутствия Сергея, Анатолий будто расцвел, ожил. Ему было интересно все: он спрашивал у Прайса слова английского языка, которые не знал, слушал его истории или просто отирался рядом, как счастливый щенок.

Однажды, когда Анатолий потянулся и поднял руки, его рубашка и куртка задрались ровно настолько, чтобы Прайс заметил кусочек татуировки.

Заметив его взгляд паренёк улыбнулся:

— Просто татуировка моей родственной души. Когда я выйду, я женюсь на ней. На моей Маше.

Ага. Итак, это его татуировка души.

— А что насчёт вас?

— Моя родственная душа? — поерзал на стуле Прайс, потер бороду. — Ну. Я ненавижу его. Он ненавидит меня. Ничего особенного в этом нет.

— Но вы ведь родственная душа, — Анатолий казался растерянным. Как будто это казалось невозможным для него, в его голове.

— Вселенная малеха облажалась. — пожал плечами Джон.

— Это может измениться. Мой друг и его вторая половинка сначала тоже друг другу не понравились. Но однажды я зашёл к ним...— Анатолий сделал жест ладонью, будто разгонял пар. — Я стараюсь это забыть.

Прайс фыркнул. Потом представил, как они с Макаровым делают то же самое и подавился смехом.

На самом деле, если подумать, Макарова он не видел уже месяц. После тех раз, когда он видел его мельком со своего прогулочного двора. Только тот зрительный контакт и все. Допросов тоже не было. Странно.

Решил спросить об этом Юрия на следующий день в клинике.

— Значит, новая стратегия Макарова состоит в том, чтобы притворяться будто меня не существует? Потому что меня это вполне устраивает, так что нет необходимости что-то менять.

Юрий задумался после его слов, будто думал, что можно говорить и стоит ли.

— Русские...— медленно начал он, — любят идею родственных душ. Для нас это почти священно. А вы знаете, Макаров ненавидит все западное.

—Да ладно, — фыркнул Прайс. Знал прекрасно, что у этого человека была какая-то бешеная ненависть к западу.

— Ты должен понимать, — серьезно продолжил Юрий. — ты тот, кто олицетворяет все, что он ненавидит. Ты его смертельный враг. Но ты также и его родственная душа. Я не знаю, о чем он думает и что он хочет. Я не знаю, что он планирует сделать с тобой. Но ты разрушил его мировоззрение, поэтому он и не торопится.

— Знаешь его довольно хорошо, не так ли? — заметил Прайс, глядя Юрию прямо в глаза. — Ты не просто один из его солдат. Ты его друг.

— Да, — глаза Юрия будто омертвели.

Отлично. Похоже он вновь активировал режим Юрия - то, что Прайс называл про себя - ”ходячий мертвец”, когда мужчина просто замолкал, отвечая односложно и отрывисто.

— Подожди, — внезапно сказал Прайс.— последнее. Макаров любит читать?

Юрий смутился от внезапного вопроса, но все же ответил.

— Да, когда у него есть на это время.

Прайс предположил, что с Макаровым им больше не говорить, ни месяц спустя, ни год. Может вообще никогда. Думал, Макаров просто сделает вид, что никакого Джона Прайса не существует, может и не навредит ему лично, но и не поможет ничем.

Стоял ноябрь и из унылых облаков шквалом сыпались белые пятнышки холодной красоты. Прайс некоторое время смотрел, как они падая собираются на его ресницах, прежде чем моргнуть. В Лондоне почти никогда не было снега, даже в зимние месяцы. Всегда казалось, что температура ниже нуля не опускалась.

Поежился, не привык он к такому климату. Во двое было меньше суеты, чем обычно, из-за надвигающейся бури. Не слышно было и Миги, не прилетали и не улетали.

Вдруг он услышал приглушенный звук, будто мяукал кто-то, из-под одной из куч снега внутри его коробки-клетки.

Он присел у источника звука. Немного покопался, осторожно раздвинул снег руками - а снег все сыпал и сыпал - белая птица росточком сантиметров сорок, с черной головой и шеей. Она тщетно пыталась вырваться из рук Прайса, была слабой, да ещё одно крыло оказалось сломанным.

— Бровастый какой, — тихонько сказал Прайс, аккуратно сжимая птицу в руках. Над глазами у нее были ярко красные гребешки, из-за чего она казалась постоянно хмурой и злой.

Выглядела тварюшка жалко. Холодная. Через пару минут, казалось сдалась и успокоилась. Прайс задумался, что ему делать с птицей, когда спрятал ее за полу куртки и прижал к груди. Не хотел передавать ее охране, не особо доверял им. Да и на хрена им птица то.

Он поднял глаза, чтобы увидеть, смотрит ли на него кто-нибудь из охранников, но встретился глазами с Макаровым. Тонкий слой снежинок покрывал его кепку и флисовый воротник - разительный контраст между чисто черным и чисто белым.

— Черт побери, — прямо сказал Прайс. — Наконец-то решил перестать быть сталкером.

— Каменная куропатка, — ответил Макаров хриплым голосом, глядя на птицу в его руках. Он взглянул на Прайса. — Обычный вид птиц для этих мест. Должно быть на нее напала более крупная птица.

Прайс не знал, к чему он клонит.

— Но он выжил, — продолжил Макаров. — Боец.

— Верно. Не знал, что ты такой любитель птиц. Думаю, я знаю что подарить тебе на день рождения.

— Достаточно знать регион,— спокойно сказал Макаров. Порыв ветра пронесся мимо них, пронзив Прайса холодом сквозь куртку, он снова поежился. — Ты не единственный, кто этим интересовался, Прайс.

— Ты интересовался? — изумился Джон. — И что ест этот парень?

— Сережки, ивы и березы, зимой. — неожиданный, автоматический ответ.

— Хм.

— Летом овощи и семена. Насекомые и пауки, если есть.

— Это больше, чем достаточно, — невозмутимо отозвался Прайс, махнув рукой, другой прижимая птицу к себе.

Макаров выпрямился.