Часть 3. Белладонна (2/2)

— Приноси их завтра, — попросил Ёсан, тут же, однако, уточнив. — Ты же придёшь?

— А сам как думаешь?

Вопрос одновременно и с подвохом, и без него. Очень противоречиво. В этом, кажется, и весь Юнхо. Добряк, но изгнанник. Душа нараспашку, но со своими скелетами в шкафу.

Кан многозначительно кивнул, не поскупившись на мимолётную улыбку, и вернулся к своему занятию с куда более лёгким сердцем.

***</p>

Когда Юнхо ушёл, скомкано бросив что-то про очередные дела на ферме, Ёсан вновь оказался застигнут врасплох странной аурой дома. Без местного внутри коттеджа словно воцарялся какой-то невидимый дух, не желающий давать новому хозяину покоя. Странные мысли, одна другой замысловатей, набрасывались на Кана стаей изголодавшихся хищных птиц. Это изматывало. Даже больше физического труда, если, конечно, потуги молодого человека в помощь Юнхо вообще можно было назвать физическим трудом. Так или иначе, стоило Ёсану подняться на второй этаж в свою комнату (мысленно он всё же отвоевал её у поддельного Джеймса Дина), как остатки сил покинули его. Он плюхнулся на кровать, перевернулся на бок и сжался в позу эмбриона. Голова болела. Хотелось одновременно всего и ничего. Таковы были признаки хандры. Эта гостья давненько не навещала Ёсана. В последний раз они виделись в Лондоне. Хандрил тогда молодой человек часто и долго, терзая не только себя, но и других. Однако его это будто и не касалось вовсе. Он знал, как встретить невидимого противника во всеоружии. Трудно было признаваться себе в этом, но, кажется, чужой совет сейчас был бы кстати. По крайней мере, стоило хотя бы попробовать.

— Как можно побороть хандру? — риторический вопрос он задаёт тоном профессора, готовящегося читать свою коронную лекцию. Ёсана злит эта манерность: ему и так чертовски хреново, а тут ещё и он со своими нотациями.

— Если собираешься морализаторствовать, то сразу иди нахуй.

— Мыслишь в верном направлении, — он усмехается и щурится, всем своим видом намекая, что игра слов словно бы и не случайна. Ёсан закатывает глаза.

— Так идиотски на секс меня ещё не разводили.

— Ты, я вижу, не очень высокого мнения о моих познаниях в области психологии, — он продолжает гнуть свою линию с привычной самоуверенностью. — Однако я сейчас вообще-то раскошеливаюсь на бесценный совет, так что не перебивай.

Кан не удерживается от тяжёлого вздоха, но всё же выдаёт:

— Я весь внимание.

— Так вот, от хандры отлично помогают избавиться… эротические фантазии.

— Теперь я понимаю, почему твой совет бесценный, — Ёсан выдерживает драматическую паузу, чтобы усилить эффект. — Грош ему цена.

— Не обесценивай труд других, — если он и обижается, то лишь в шутку. — Лучше просто попробуй.

— Попробовать что?

— Ложись поудобнее. Закрывай глаза. И… представляй.

Удивлённо повести бровью — у Ёсана хватает выдержки лишь на это.

— Ты настолько обленился, что даже трахаться не хочешь?

— Я делаю это из исключительно альтруистических побуждений, — выдаёт он, прекрасно понимая абсурдность фразы: где он, а где альтруизм? — чтобы убедиться, что в будущем ты сможешь справиться с хандрой сам.

Кан долгое время пилит его взглядом, всё надеясь услышать признание в том, что это всё плохая шутка, но он, кажется, вовсе не думает отступать. Неужто весь этот фарс разыгрывается на полном серьёзе?

— Чёрт с тобой, засранец! Только потом даже не думай лезть ко мне.

Он смеётся, не особо веря грозному тону, но Ёсан скидывает его с дивана на ковёр.

— Смотреть можно. Трогать нельзя, — заявляет Кан, бросая контрольный взгляд и прикрывая глаза по чужому совету. Так представить что-то действительно проще. Он начинает с лёгкого: прокручивает в голове самые яркие моменты их секса. Они оба были своего рода фетишистами: он обожал, когда Ёсан кусался и говорил гадости, тогда как Ёсану сносило крышу от прикосновения чужих холодных рук. Воображать себе эти ощущения куда сложнее, чем кажется на первый взгляд, но ему в конце концов удаётся: возбуждение накатывает сначала небольшими волнами, затем набирает силу — и вот уже он удовлетворённо хмыкает, видя, как рука Кана ныряет под верёвку штанов.

— Ты отлично справляешься и без меня.

— Не сбивай настрой.

— Молчу, молчу, — он вновь хмыкает и действительно замолкает.

Ёсан обхватывает возбуждённый член ладонью и прогибает спину с шумным вздохом. Он начинает двигаться, поначалу немного лениво и размеренно, растягивая удовольствие. Перед глазами вновь проносятся красочно-размытые картинки, на которых он выглядит так притягательно-развратно, что сил контролировать себя уже нет. Движения кисти становятся резкими, стихийными. Кан глушит вздохи, но когда он просит не сдерживаться, даёт волю и не стесняется уже, кажется, ничего. Пик блаженства совсем близко, Ёсан чувствует. Когда он кончает, без зазрений совести пачкая домашние штаны, голова становится потрясающе пустой. Ни следа былой хандры. Только окутывающее с ног до головы послеоргазменное состояние — и больше ничего.

Ёсан не спешил открыть глаза. Он глубоко и медленно дышал, не желая отпускать этого чувства экстатической полудрёмы, сквозь дымку которой ему грезились чужие нежные касания. Только вот касания эти были не привычно-холодные, а странно-тёплые.