Гитара (1/2)
Ноябрь тихонько протиснулся в Москву, и все здания города были нанизаны тонкими струнками холода и некой тоски. На улице уныло свистел ветер, подхватывая сухие листья высоко в небо, словно отправляя в дальний полет, чтобы опустить их в темень деревьев и переулков. Холодно, пасмурно. Там снаружи ни души. Не слышны крики или радостный смех людей, не слышно пение птиц или свист колес машин где-то вдалеке, только ветер пел свою долгую песню, заставляя громче шипеть ветви голых деревьев. Моросил небольшой дождик, и капельки тихонько стекали по стеклу, что отражали в себе черноту тучного неба, что затянулось над вечно живым городом, который выглядел словно сонным, безжизненным. Именно так себя чувствовал Олежа, что сидел на подоконнике и бездумно глядел в окно, изредка тяжело вздыхая.
Олежа давно смирился со своим новым положением. Для него момент переосмысления и перехода из одного состояния в другое было подобно тому, как врач вводит иголку под кожу: сначала страшно, больно и непонятно, а потом привыкаешь и становится не так дискомфортно. Однако смерть была нечто иным. Олежа слабо помнил, как именно он умер. Что чувствовал в тот момент и о чем думал. Все случилось настолько быстро, что он не ощутил боли, не услышал никаких звуков или ощущений, разве что кроме одного: тоски.
Парень и раньше был довольно зажатым, задумчивым и закрытым человеком, который изо всех сил старался быть идеальным. Старался помогать всем и был одним из успешных студентов института, но при этом всем он был одинок. У него не было друзей, не было никого, с кем бы он мог потусить, поговорить или просто погулять. Даже со своей сестрой он виделся редко из-за загруженности и усталости. Сам Олежа, несмотря на начитанность и смекалку, считал себя неинтересным, нелепым, и потому старался никого не подпускать близко: постоянно уходил от большого скопления людей, если была такая возможность, и всегда говорил тихо, ощущая себя ничтожным, жалким.
Хотя он искренне стремился к общению. Готовил диалог с одногруппниками за несколько дней, смотрел разные видео от психологов о социальной коммуникации и обретал уверенность, по крайней мере пытался ее имитировать. Однако, как только он к кому-то подходил, его начинало трясти, ощущал давку в груди и небывалый ужас, страх опозориться, и уходил, чтобы забыться за книгой или поплакать в одиночестве.
Но сейчас, когда он стал призраком и перешел черту Мира Живых, он перестал о чем-то переживать. Он понимал, что больше нет смысла жить. Нет смысла стараться быть идеальным, нет смысла стараться быть хорошим человеком, кому-то помогать и что-то говорить, в надежде что его услышат. Олежа постепенно понимал, что больше никому не будет важен, никому не будет нужен и полезен. И чем больше он пребывал в холодной комнате общежития вместе со своим грубым соседом, тем больше он жалел о всех поступках и желаниях, которые он хотел бы совершить.
Дима, непоседливый, дерзкий и хамоватый парень, что был разгильдяем и самим эталоном агрессии, был сломанной, но почти идеальной версией того архетипа, которым Олежа всегда хотел быть. Дима был сильным, уверенным в себе (иногда) до абсурда, он никогда не сдавался и умел защищаться. Мог кому угодно дать отпор, даже если этот кто-то выше и крупнее его. Олежа с грустной радостью смотрел на своего друга и вздыхал, когда видел, как он выясняет с кем-то отношения на улице, как в пылу ярости рассказывает «какие все одногруппники тупые» и как он отважно защищал других, когда преподы кого-то отчитывали. Подобной фигурой для подражания был лишенный грехов Антон Звездочкин, его настоящий кумир, о котором он начинал потихоньку забывать, как и об их крепких отношениях…
Олежа хотел быть таким же. Он хотел быть более смелым, резким, уверенным в себе и не бояться чужого мнения, не зависеть от него. Но что тогда, когда он был живым, что сейчас, он понимал, что это все было невозможно. Не в это время, не в этом теле, не в этой жизни.
—Олежа? Все хорошо?
Послышался знакомый грубоватый голос позади. Олежа даже не дергается на вопрос соседа и молча глядит в окно, обняв руками тонкий тугой хвост, конец которого исчезал в другой стороне рамы. Дима стоял посреди полутемной комнаты и немного обеспокоенно глядел на призрака, что в последнее время часто молчал, отвечал односложными предложениями и перестал читать книги, что встревожило даже такого пофигиста как Дима. Ему было страшно наблюдать, как из вечно суетливого и довольно нервного душнилы, он превращается в нечто более жуткое. Словно он превращался в серую оболочку себя, без чувств, без слов, без ничего того, что говорило о том, что он живой, хотя это и звучало странно.
Дима конечно не любил все эти «интровертские хотелки» Олежи, но он прекрасно видел насколько ему было плохо и одиноко. Ведь он сам пропадал на многочисленных вписках, временами пренебрежительно относился к товарищу и в целом, был настоящим мудаком, отчего Олежа страдал, а Диме было откровенно все равно. Но в последнее время ему стало невыносимо смотреть как чахнет его сосед и все думал, как развеселить его, приободрить. Он покупал ему книжки, пытался разговаривать больше десяти минут и старался быть с ним дольше, чем раньше, однако ничего не помогало. И вот однажды настал день, когда надо было прибегнуть к более решительным действиям.
— Олежа, прости что я так долго, я и то пытался пораньше свалить с тусовки, чтобы посидеть с тобой… Слушай, я понимаю что тебе плохо, но…
— Жизнь еще не кончилась?
Отозвался холодный, лишенный жизни голос призрака. Дима слегка вздрогнул, ощутив неприятную змейку, что проползла по его ребрам и нахмурился, справляясь с первыми признаками страха. Он беспрерывно, с легкой раздражительностью и обеспокоенностью смотрел на Олежу, что продолжал глядеть в серые тучи унылого небосклона и тихо вздыхал, отчего по спине пробегали мурашки. Однако Дима был не из трусливых и потому продолжил, сделав шаг вперед. Олежа не знал об одной черте характера буйного Димы — он был отчаянным защитником, спасителем близких ему людей. Ему было просто больно, когда он видел страдания родных или друзей и пытался всеми силами им помочь и поддержать, бросался в огонь и воду и никогда не сдавался. И даже ради такого надоедливого Олежу он готов был пропустить любые встречи и мероприятия, помочь ему реабилитироваться, приспособиться к новой жизни…
— Как ни странно бы не звучало, но да. Не закончилась… Пойми, я хочу помочь тебе. Я же вижу что тебе плохо, почему ты не подпускаешь к себе, я не пойму?
— Потому что это тебя не касается. У тебя другая жизнь-учеба, друзья, девушка, вечеринки… а я. А что я? Сам не видишь?
Выдыхает протяжно Олежа и прислоняется лбом к стеклу, вслушиваясь в более громкие удары капель об окно и слегка вздрагивая от раскатов грома где-то вдалеке. Он по-прежнему ничего не чувствовал. Единственное, что он хотел прямо сейчас, это исчезнуть, раствориться в воздухе и больше не существовать. Лишь бы больше не видеть детей, у которых вся жизнь впереди. Лишь бы не слышать музыку, под которую все могут танцевать. Лишь бы не вскрикивать каждый раз из-за кошмаров и воспоминаний, что давили на него с каждым днем все сильнее и сильнее… Лишь бы. Лишь. Бы. ЛИШЬ БЫ.