chapter 24 (1/2)

«снова мокро, но мне все по боку, я до тебя бегу, с тобою заебок мне…»

</p>

Какое-то время все переговаривались вполголоса, бросая на Костью с Петрухой, все еще стоящих у двери, косые взгляды. Словно произошедшее оглушило их, смяло безжалостной рукой радость победы и предвкушения праздника.

Наваждение сняла непонятно для кого прозвеневшая трель звонка. Уроки из-за соревнований сегодня отменили, так что механическое треньканье впервые за день оглушило коридоры Школы. Мимо туалета, судя по звукам, пронеслась толпа мелких. Петрова прикрыла дверь, и звуки исчезли.

Вера откашлялась и шагнула по направлению к Луже:

— Это все из-за тебя! Если б Лукина узнала…

— Но она не узнала. И не узнает, — отрезала Бэллка.

Дуванова мстительно сощурилась:

— Дело времени. Эти маменькины дочки явно нажалуются своим, и тогда скандала не миновать!

Лика насупилась, глядя на напряженных девчонок исподлобья, но Кузнецова снова перебила недовольную Холеру.

— Мы скажем, что знать ничего не знаем, я права?

Петруха горячо что-то зашептала в ухо Костье, но та немигающим взглядом смотрела на Бэллкино лицо и молчала. Вера покачала головой.

— Хотите сказать, вы бы дали ее обыскать? — невольно повысила Малая голос на несколько октав, и скинула с плеча успокаивающую ладонь Лики, — Просто так бы отказались от своей? Она одна из нас!

— Она не одна из нас! — тоненько крикнула раскрасневшаяся Проня.

Бэллка со свистом втянула воздух носом:

— Бред! Ебаный бред, которому вы сами не верите! Никому из вас она ни разу не сделала ничего плохого, и уже давно стала своей!

Гончарова возмущенно открыла было рот, но Бэллка вскинула руки вверх, игнорируя заворочавшееся вокруг недовольное ворчание:

— Нет, вы меня дослушаете! Сколько еще будет продолжаться ваша бессмысленная травля всякого, кто не по своей воле оказывается здесь? Каждая из вас наверняка проходила тоже самое и что, кому-то стало от этого лучше?

— Есть правила, — упрямо мотнула головой Наташа, и девчонки несинхронно закивали, — Либо ты, либо тебя. Ты сама об этом знаешь.

— Да заебало это правило! — заорала Бэллка, на минуту забыв о том, где находится, —Мы сами должны создавать себе правила, и они не должны никого калечить, просто потому что в этом сраном мире всем нужна помощь и поддержка. Чем вам помогают эти отсеивающие бойкоты? Чем?!

Напряженная тишина раззадорила.

— Сегодня я в клетке била за каждую из вас, — Кузнецова обвела десятую взглядом, — За каждую. И вышла бы еще тысячу раз, если бы вы попросили, потому что я верю в то, что вы сделали бы для меня так же. Вот это для меня группа. Моя группа не отрекается ни от кого. Ни от того, кто здесь давно, ни от того, кто попал сюда недавно. Вы все столько прошли и так долго ломались, так почему вы усиленно повторяете это с кем-то? Зачем продолжать это снова и снова, если вы знаете, как это бывает больно?..

Девчонки подавленно молчали, только Проня почему-то звучно всхлипнула.

— Остановите это гребаное засилье страха и одиночества. Не все люди хорошие, это правда, но ведь и не все плохие. И каждая здесь совершала ошибки, но ведь вы не ненавидите друг друга за это? Почему бы не принять Лику, меня…да кого угодно, кто пытается достучаться до вас? Я не прошу любить с порога, я прошу не бросаться толпой, не узнав…

Молчание затянулось, но никто почему-то не отвечал и не уходил. Бунина схватилась за виски с измученной гримасой и еле слышно зашипела.

— Браво, — хрипло протянула Костья и несколько раз хлопнула в ладоши одеревеневшими ладонями. Раскрасневшаяся Бэллка тяжело дышала, а издевательские аплодисменты ее оглушали не хуже выстрелов.

Староста десятой группы отошла от двери. Плечи её были насильно прямы, она повернулась на пятках и пронзительно посмотрела на свою группу.

— Всё, — произнесла она громко, — Все быстро разошлись. Идите в комнату. Время пламенных речей подошло к концу.

Голос гудел, пролетая по расписным кафельным стенам, и воспитанницы медленно, недовольно бурча, вышли из туалета и побрели по направлению к лестницам. Лужа на прощанье задела Бэллку плечом, одними губами проговаривая нечеткое «спа-си-бо».

Кузнецова махнула ей рукой.  Силы внезапно закончились, словно она не говорила, а бежала кросс.

Петруха задержалась. Закусив губу, она смотрела на Купер, как будто хотела что-то сказать, но та молча показала ей глазами на дверь, и девушка тоже вышло, кинув на прощанье в Бэллку убийственный взгляд.

Когда дверь туалета закрылась, оглушительно щелкая, стало так тихо, что Малая могла легко расслышать собственное сердце.

— Скажи, пожалуйста, что это было? — Бэллка опешила, глядя на напряженную, словно в позвоночник вставили струны, спину Костьи. Она была уверена, что Каспер будет в ярости и готовилась кричать, отстаивая позиции. Такой усталый тон — последнее, что она готовилась услышать.

— Я...

— Ты, — Костья повернулась к ней, сжимая пальцами переносицу, — Договаривай.

Бэлла расправила плечи, вздергивая подбородок:

— Я сказала всё, что думаю.

— Это мы все поняли, — она вздохнула, — Реально надеешься что-то изменить?

— Да.

Кузнецова сделала несколько шагов по направлению к девушке, в тишине туалета, нарушавшейся только журчанием воды в старых батареях, ее шаги чеканили стук сердца старосты. Костье казалось, что Бэллка подойдет к ней, положит свои теплые руки на ее уставшую шею и прижмет к себе. Ей так этого захотелось на мгновение, что даже желание разбираться в этом ебаном дне пропало. Когда между ними остался ровно метр, Бэлла замерла, как вкопанная, и только теперь староста увидела, что руки её подрагивают, а глаза блестят нездорово, как у сумасшедшей. Она-то знает, ей часто приходится такое видеть.

— Почему когда где-то возникает проблема, ты обязательно там оказываешь? — Каспер пытливо заглянула ей в лицо, закусив губу, — Я о телефоне.

Бэллка пожала плечами.

— Другого ответа я не ждала.

Костья подошла совсем близко, сокращая расстояние между ними, и, протянув руку, провела пальцами по контуру скулы девушки, пока указательный палец не замер в уголке ее рта. Бэлла издала звук, отдаленно похожий на мурлыканье.

— Так спешила спасти подругу, что времени застегнуться нормально не было?

Они синхронно посмотрели на перекрученную рубашку. Распахнутая и мятая от резких движений ткань открывала покрытую мурашками кожу на животе.

— Ой, — руки Кузнецовой рефлекторно дернулись, но Костья ловко поймала их, отводя назад.

— Не надо.

Пальцы переплелись сами собой, и глаза защипало от нежности движения.

Стены вокруг исчезли, исчезли звуки коридора, исчезла злость на ее безответственность и недоумение от глупой речи. Напротив также затуманено, как ее собственные, смотрели светлые, прозрачные глаза, и столько в них горело нечитаемого, что дыхание перехватило. Ресницы отбрасывали тени на покрытые румянцем щеки, и это было трогательно.

В груди что-то сжалось.

Костья медленно сползла взглядом ниже, цепляясь за бьющуюся на шее жилку, за вздымающуюся грудь, голые участки кожи. Дальше смотреть было выше всяческих сил, и она закрыла глаза.

Густое пространство в сознании слегка покачнулось, когда Купер почувствовала рябь лёгких поцелуев на своей шее. Довольная улыбка появилась сама собой. Это было похоже на необходимость. Это было необходимостью и никогда не перестанет быть ею. Веселье постепенно гасло, потому что губы Бэллы переместились на линию челюсти и подбородок.

Руки расслаблено разомкнулись, остались только касание губ и частые выдохи.

— Ты вкусно пахнешь.

Купер быстро моргнула. Кажется, сейчас она думала совершенно о чём-то другом, потеряв контакт с реальностью, так что фраза прозвучала далеким шепотом. Она просто не уловила ее смысл.

Её руки опустились вдоль Бэллкиного туловища, и она медленно потянула подол чужой юбки вверх, вцепившись в него мёртвой хваткой, собирая его складками, как драпировку, оголяя ноги.

Бэлла вздрогнула, остановившись, утыкаясь ей в шею холодным носом.

— Я могу?..

Одной рукой Костья держала подол, другой уже нежно скользнула по внутренней стороне бедра, слегка вздрогнув от собственной смелости. Кровь в ушах застучала, а под пальцами теплело живое тепло молочной кожи, испещренной шрамами.

Дальше — как в пропасть. Можно было повернуть, просто стиснув в объятьях, и этого бы хватило, но…

Все её мысленные барьеры надломились, когда на запястье легли Бэллкины холодные пальцы. Держа за руку и манипулируя, она настойчиво толкнула её руку выше, под юбку.

Костья на секунду открыла глаза, но тут же зажмурилась, приоткрыв свои сухие губы и медленно облизав их.

Дыхание в щёку, тёплое, частое.

— Я хочу. Да.

Костья распахнула ресницы, не ожидая от девушки смелости.

— Я не сделаю тебе больно, — вырвалось само собой.

— Я знаю.

Мгновение она изучала её лицо, её шею… боясь, что сможет всё испортить. Потерять нить реального и очнуться уже, когда сука-судьба вышвырнет их на землю, когда откроется дверь, или рухнут стены Школы, или случится что-то еще... Только не сейчас, не сейчас, умоляла она про себя, но когда, все еще неуверенно касаясь, почувствовала гладкий материал нижнего белья, то перестала думать о чём-либо другом, кроме как о рядом стоящей девушке.

Их пальцы, переплетаясь, поспешно заскользили круговыми движениями, чувствуя даже через тонкую ткань белья тепло её тела. Бедра девчонки начали подрагивать, когда Костья стала выводить пальцами круги.

Бэллка тяжело дышала и смотрела так, что у девушки ныло в груди. Горячо и надсадно ныло. А еще было жарко, очень жарко и тяжело где-то глубоко внутри, так что когда вторая рука Кузнецовой начала неловко расстегивать пуговицы на ее рубашке, Купер расслабленно ей кивнула.

Можно, тебе все можно, только дыши также громко, только не отстраняйся, не прекращай под моей ладонью двигаться.

Татуированные пальцы шевелились сами по себе, хотя Костья такого еще ни разу не делала. Но с кем еще, если не с ней?

Справившись с рубашкой, Бэллка потянула накрахмаленную ткань вверх, и девушке пришлось на секунду отстраниться, чтоб помочь. Когда потерявшая прикосновение Кузнецова зашипела, Костья невольно улыбнулась и, вернув ладонь под чужую юбку, уткнулась в теплую шею девчонки.

Заскользила по выгнутой шее, жадно, но аккуратно втянула в рот кожу под ухом, оставляя после себя влажные красноватые пятна.

Бэллка стянула ее рубашку с одного плеча, и холодный воздух царапнул ключицы.

Сквозь шум и грохот сердца в голове и в сознании Костья ощутила, что ледяные и дрожащие пальцы девчонки обводят кромку ее боксеров под тонкой юбкой.

— Давай, — ободряюще шепнула она ей, потому что хотелось. Очень хотелось почувствовать на себе ее ладонь. Почувствовать там, где даже сама она себя не касалась.

Их пальцы задвигались синхронно, одновременно. Бэллка повторяла за ней все движения. Сбиваясь с ритма и вздрагивая.

Еще одно мгновение. Глаза в глаза. Не дыша, почти не шевелясь. Боясь потревожить малейшим шорохом воздух, нарушить это короткое мгновение свободы от всего, что окружает. Когда ничего не важно, ни о чем не думаешь. Когда правильно просто чувствовать, а мысли - это пустое.

Юбки и белье чертовски мешали, но ни одна из них не попыталась избавиться от ткани.

Тонкий Бэллкин всхлип едва не довёл Костью до самого края.

И она подалась вперед, прихватывая мочку розового уха зубами, выдыхая сквозь зубы. Бэллка выгнулась и впилась пальцами свободной руки в её плечи, отчаянно дыша через рот. Через свой влажный, горячий, нежный, необходимый…

Пальцы ускорились.

И что-то разорвалось в висках. Громко, с треском. В глазах помутнело, и Костья едва не остановилась, крупно вздрагивая, концентрируясь на том, как захватывают ее тело волны тепла.

Кузнецова напротив тоже дрожала, казалось, двигая рукой на автомате

— Бэллка, моя девочка… Я так люблю твои щеки, руки твои… давай, моя хорошая, — она задыхалась, глядя в её горящие глаза, вдруг распахнувшиеся. На этом слове, которое с лёгкостью слетело с губ. И снова. — Так сильно люблю. Ты просто не понимаешь. Представить себе не можешь. Тебя люблю.

— Я тоже…

В первый и последний раз, когда они были так близко, было хорошо. До эйфории, до экстаза хорошо. Настолько, что это было неприличным, постыдным. Тогда Костья спрятала воспоминания глубоко-глубоко, в самый темный уголок сознания, чтоб лелеять в минуты одиночества, а вот теперь так близко, тесно и неописуемо, что все чувства словно проснулись, накрыли, как снежная лавина, погребая под своей тяжестью. И уже не было стыдно, потому что с Бэллкой стыдно просто не должно быть.

Когда она перестала трястись, Костья убрала влажную ладонь и опустилась на корточки.

Глядя прямо перед собой, поцеловала её согнутое колено, опустившись ниже, к внутренней поверхности ноги, и прочертила рукой полосу, сминая многострадальную юбку.

Тут Бэллка будто поняла, что у неё на уме, и сдвинула ноги, сжав татуированную ладонь между ними, не давая двигаться дальше. Каспер подняла голову, посмотрев ей в лицо, и вопросительно подняла бровь.

— Там… Не надо…

— Почему?

— Ты тоже будешь смеяться, — казалось, что краснеть сильнее уже некуда, но Бэллка словно стала пунцовой.

— Тоже? — голос Купер вдруг перестал слушаться и стал тверже. В голове полыхнула эмоция, которую она не смогла понять.

Малая замотала головой, пряча взгляд.

— На тренировках все ржут, когда переодеваемся, и…

Не слушая больше, Каспер резким движением подняла ткань с бедра и выдохнула от облегчения, когда перед глазами заплясали зайчики и морковки.

Бэллка резко дернулась назад, задыхаясь от возмущения и неловкости:

— Это бабушка еще выбирала!

Задушенная фраза утонула в чужих объятьях и дурном хихиканье.

***</p>

Когда на пороге подвального зала для тренировок нарисовалась Малая, Петрова не поверила глазам.

Она была уверена, что Каспер за все случившееся сегодня сотрет девчонку в порошок, но то, как легко Кузнецова впорхнула в клетку, уже успев переодеться, поразило ее.

Настя сощурилась, вкладывая в очередной удар чуть больше силы, чем нужно, краем глаза замечая, то Бэллка натягивает перчатки.

— Днем не хватило, что ли?

— Нет, — Малая широко улыбнулась, сдувая со лба непослушную прядку, — Юрь Дмитрич же сказал, что расслабляться нельзя.

Губы Петрухи безмолвно скорчились в болезненной недоулыбке. Чужое счастье ослепило, потому что слишком легко было догадаться, кто был причиной приподнятого настроения девчонки.

А она, ничего не замечая, легко выпрямилась и подошла к соседней груше, вставая в стойку так прямо и естественно, будто это кто-то другой утром задыхался от трех раундов и нехватки кислорода.

Настя от души двинула ровно в центр груши так, что тросы ее заскрипели, разнося звук по пустому залу. Отбросив на ходу перчатки, она подошла к лавке и рухнула на нее. Усталость навалилась душным одеялом, сжимая плечи.

Петруха устала. Очень устала. Эта Школа-клетка сожрёт любого, и не подавится, но ее почему-то годами она смакует. Отбивает чечетку на костях чужими железными фразами, цепляется за неприкрытое еще доспехами равнодушия, живое мясо…

Мысли о том, что у Малой все это еще впереди, успокаивают, но Настя не помнила, чтоб сама она хоть раз спускалась сюда так, словно за спиной у нее крылья, а крылья девчонки сейчас грозятся пробить потолок.

Кузнецова била, отрабатывая двойки, но судя по растянутым в блаженной улыбке щекам, думала совсем не об ММА.

— А что у тебя на шее? — Настя внимательно рассмотрела оголённую шею девчонки, силясь разглядеть пятно, — Засос?

— Нет, я просто ударилась, — ответила девушка после долгого молчания. Ничего лучшего ей в голову не пришло, очевидно.

— Ты взяла чьи-то губы и билась о них?

Невооруженным глазом было видно, что Малая  готова сделать что угодно, лишь бы оправдать своё молчание. Она стояла перед грушей, как огромная, самая раздражающая в мире говорящая скала.

Сделав воистину героический шаг, Кузнецова заставила своё лицо не раскраснеться, и Настя откинула мысли о тёплых губах Купер на её шее.

— Что Костья думает о твоем превращении в Леопольда сегодня?

— А? — Бэлла растерянно оглянулась, а потом все-таки покраснела, — Мы это не обсуждали.

А у Насти в очередной раз рухнул мир. Сначала сузился ровно до границ румянца девчонки, остановился на несколько ударов сердца, а потом начал быстро-быстро вращаться, распадаясь на молекулы и атомы, стираясь в звездную пыль. Она абсолютно точно не знала, как смогла продолжать дышать.

Каспер ей все позволила. Все простила. Вот так просто.

Петруха побитой собакой свое прощение вымаливала-заслуживала, а девчонке все вот так легко сходит с рук.