chapter 18 (1/2)
Позднее утро стучало в окно растрепанными, тяжелыми как грязная, комковатая вата, облаками. Бодрость от раннего подъема, набившей оскомину зарядки и горячего какао за завтраком спала, уступая место сонливости и ленивой тоске.
Ася устала и хочет спать, потому что Горбатая опять всю ночь мычала в подушку на своем нижнем ярусе, наивно думая, что ее никто не слышит. Ася хочет повеситься на ебучем чокере, потому что он зверски натирает шею, но смотрится на ней красиво, правильно. Держать жидкие волосы Прокофьевой над унитазом Ася не хочет.
— Ну-ка, открой, чтоб я видела, эй!
Проня толкнула расшатанную дверцу изрисованной кабинки, не поворачиваясь к Митрониной лицом и зашипела, отдуваясь. Ася поморщилась и отвела взгляд.
В коридоре шумно сновали туда-сюда, кто-то верещал, кажется, даже плакал, и кафельные стены туалета зеркалили голоса воспитанниц, заглушая звуки опустошающей желудок Ксюхи. Ася поудобнее устроилась на керамической раковине, широко раскинув ноги и приготовилась ждать.
Дурацкое дежурство придумала Каспер уже давно, и негласно, тайком от самой Ксюхи, они поддерживали его вот уже несколько лет. Сегодня ее очередь возиться с обострившейся кукушечкой Прони и таскаться за ней весь день, следя, чтоб девчонка не покончила со своим измученным телом радикально. Допустим, попыточки были. Петруха как-то прозевала, и они потратили несколько часов на то, чтоб отобрать где-то чудом раздобытые ножницы у трясущейся Прони, которая пыталась ими «срезать уродливые бока».
— Тебе самой не надоело, а?
— Ч…что именно?
— Жить мыслями о том, что и в каком количестве ты в себя засунула?
— Тебе легко говорить, ты красивая, — скрючилась Проня над унитазом в очередной раз и нажала кнопку слива. Утробное чавканье воды заглушило недовольный возглас Митрониной.
Ксюша обессиленно стекла на плитку и прижалась к стене спиной, в морщинках бледного лба блестели крохотные капли пота:
— Вот когда буду как ты, тогда и поговорим.
Ася хотела было ответить тоскливое «лучше не надо», но вовремя закусила губу, оборачиваясь в усеянное отпечатками пальцев зеркало. Там покачивались крупные светлые локоны, блестели дешевым румянцем выразительные, модельные скулы… А вот бледного, зарубцевавшегося, уродливого шрама там сейчас не было. Он был глубоко под формой. Девушка рефлекторно подняла руку, задумавшись, но отдернула ее за мгновение до того, как прикоснулась к ребрам.
Наивная, маленькая Проня. Ну откуда ей знать, что Ася с удовольствием поменяла бы свои ноги на широкие прокофьевские бедра, если б вместе с ними ушел шрам, ушли воспоминания, ушла ее избитая история, глядя на которую в личном деле даже воспитательницы закатывают глаза.
Это все даже смешно, учитывая, что причины попадания их в Школу практически идентичны. Они обе видели смерть. Вот только Проня воткнула циркуль в горло измывавшегося над ней все детство хулигана, а Ася… О, она бы хотела, хотела быть наказанной за убийство того, кого ненавидела, но она <s>любила</s>.
Митронину в детстве тоже дразнили. Долго-долго дразнили «палкой-давалкой». Это было давно, еще в прошлой жизни. Он не дразнил. Он воровал в буфете булочки, кривой веткой писал на грязном от дыма снегу «Настенька», катал на машине...
Она должна была научиться водить, должна была слушать, что он говорит, но она только хохотала и все путала, путала чертовы педали. Старая, но блестящая новой краской девятка была карминовая. Он так и сказал: «это карминовый цвет», а потом на повороте покрасил сидения и лобовое стекло цветом своей крови.
На похоронах ее прокляли его родители: девятка оказалась угнанной, и честь сына была запятнана. Родственники перешептывались.
«Связался с малолетней шлюхой, она его заставила!»
Щека горела болью. Хлёстко. Горько. Так резко вспыхнувшая истерика от боли утраты прекратилась, сдвинутая на границу сознания. Ася смотрела на его мать, не ощущая себя. И пусть звук обиды до сих пор звучал в ушах, сейчас она думала лишь о том, что в какой-то мере женщина права.
Митронина была виновата, только она одна. Лицо ее было виновато, талия ее была виновата… Все, что он так любил, все, на чем углем тлели его прикосновения, нужные теперь до жжения на золотистой, ровной коже.
Она научилась их заменять быстро. Физическая близость дарила временное успокоение, ощущение нужности, важности. Поэтому от диагноза «тактильная девочка» Митронина быстро перешла к маркированному «нимфоманка».
В груди что-то неприятно толкнулось, и она заерзала, стряхивая вместе с мыслями и тугой комок в горле, мешающий дышать.
Захотелось обняться. Обняться с хрустом, с нежностью болевой и безо всяких обязательств, потому что девушка знала: все, к чему она прикоснется, будет разрушено.
Асю с этим здесь не многие выручали, но когда она все-таки дорывалась-допрашивалась, тело кричало, прижимаясь к чужому теплу и это того стоило.
— Хотя Костья теперь не согласится…
— Костья? — вяло переспросила с пола Проня и Ася чертыхнулась, осознав, что проговорила это вслух.
— Угу. Я говорю, не согласится Костья сегодня помочь мне с алгеброй, а Полякова опять нагрузила.
Губы мелко тряслись, хотелось глубоко вдохнуть, но грудную клетку сдавило. Она слышала сквозь грохот чувств, как заскрипел натертый пол и как зашелестела ткань Ксюхиной формы.
— Почему? — Проня открыла глаза и нахмурилась, — Всегда раньше помогала.
Митронина деланно усмехнулась:
— У нее теперь вместо тетрадок по расписанию Малая, а вместо учебников — Грымза. Ты закончила? Сейчас звонок будет.
Проня заспешила, снова склоняясь над унитазом, а Ася мысленно пообещала себе подговорить Бунину подкрутить весы в больничном крыле.
***</p>
</p>
В комнате было холодно. Короткие дни ноября приносили с собой ледяные сквозняки, которые ветхие оконные рамы и железные, крашенные решетки на них не в силах были выдержать.
У девчонок трескались губы, шелушились носы, мерзли пальцы, а зима еще даже не началась. Литвинова распорядилась выдать каждой по толстому, шерстяному пледу вдобавок к их стеганым покрывалам и одеялам в казенных наволочках, так что спалось хорошо, но в постели нельзя было проводить весь день.
Если б не металлическая трель звонков и настойчивый стук преподавателей в двери спален, никто из воспитанниц и носа бы не показывал из нагретого телом вороха ткани до середины дня. Просыпаться в стылых помещениях было сродни закаливанию. А вот засыпали почти в тепле.
Холодные вечера невольно разгоняли всех по спальням, и после ужина группы сбивались в свои комнаты, дыханием согревая стены. До отбоя спальни успевали нагреться, становясь вечными свидетелями игр, драк и перешептываний.
Костья раньше любила проводить долгие вечера поздней осени наедине с группой. Все были перед глазами, десятая не создавала проблем и одновременно была в безопасности. Но последние несколько дней её и без того хрупкое ощущение уюта безбожно нарушали.
— Не смейся! Давай еще раз!
Староста стиснула зубы и приказала себе отвернуться.
Она искалечена, измучена и обесточена всем этим, но никто не понял и не увидел этих ощущений, потому что практически все сейчас искоса наблюдали за раздражающей зрачки картиной. Чёртова Лужа сидела на своей чёртовой кровати у двери и играла с Бэллой в чёртового крокодила.
— Что? Это свадьба? Ты показываешь свадьбу?
От этой глупой игры немедленно захотелось блевать, и Каспер даже мысленно пожалела, что ей никуда не нужно уйти этим вечером. Лужанская тем временем помотала головой и схватила Бэллку за руки, прижав ее кисти к своему солнечному сплетению.
— А-а-а, это любовь? Любовь типа, да?
Купер подавилась воздухом. Ага, блять, давай, покажи ей наглядно ещё.
Она не ревнует Кузнецову, совершенно точно нет. Может быть, только самую малость — где-то в глубине подсознания бессонными ночами староста все еще думает о Малой по больной традиции и с сожалением замечает, как ничтожно мало времени они проводят вместе. Вообще не проводят, если самой себе не врать, потому что время вместе с группой — вообще не то.
Настроение от этих мыслей упало еще больше, оставляя неприятное ноющее ощущение в области ключиц. Ее время держит за шиворот, утекая сквозь пальцы. У нее без привычной, пахнущей мылом и теплом макушки дни пресные, сны пугливые, а кошмары неоправданно длинные.
Купер старалась, она правда все это время старалась. Она не мешала этой Лике осваиваться, она отвлекала группу, врала напропалую директрисе и воспитателям, она даже не смотрела в сторону этой девчонки, но видеть, как Бэллке с ней весело и не иметь возможности присоединиться — выше ее и без того почти закончившихся сил.
К счастью, это было последнее загаданное слово, а может, не без злорадства решила Каспер, Малой просто надоело играть, потому что девчонка поднялась и, бросив полушепотом «скоро вернусь», ушла, у самого порога на прощанье смерив группу хмурым взглядом. Читать как «не смейте».
Да, конечно.
Едва за Кузнецовой захлопнулась дверь, Костья обманчиво-мягко поднялась и потянулась, исподтишка оглядывая занятых своими делами девчонок.
— Пойдем покурим, — нервно бросила она поникшей без Бэллки Луже через плечо. Девчонка ощерилась.
— С каких пор я курю?
— С этой самой минуты, — прошипела Купер сквозь зубы.
Перебрасывающиеся картами Бунина и Вера подняли глаза, затихая. Горбатая ее слышно усмехнулась. Захотелось что-то разбить или сломать, чтоб резким шумом вернуть в спальню мерное вечернее гудение, избавившись от этой настороженной тишины.
— Я не хочу курить, — Лика дерзко изогнула широкую бровь, расправляя плечи. Смертница хренова.
— Хочешь.
Староста была в секунде от того, чтоб схватить ее за шиворот и вытащить из комнаты насильно, но вместо этого сжала пальцы и приказала себе держаться.
«Малая разозлится, — напомнила она себе, — Если она узнает, она разозлится сильнее».
Спустя долгую минуту напряженных переглядок они вышли из комнаты вдвоем: злая до чертиков Купер и нахохлившаяся, как воробей перед дракой, Лужанская. Дверь пришлось захлопнуть перед самым носом неугомонной Буниной. Опасаясь, что Настя поплетется подслушивать, Костья повела Лику к дальним лестницам, где уже приглушили свет, отключив лампы через одну.
Когда дверь спальни десятой пропала из поля зрения, староста резко развернулась на пятках, оборачиваясь к плетущейся по пятам Лужанской.
— Какие-то проблемы? — выкрикнула она так поспешно, что Костья не удивилась, если б узнала, что новенькая все это время репетировала эту фразу.
Девушка наклонила голову, пристально рассматривая, пытаясь отыскать что-то в неправильном, смуглом лице напротив. А с впалых щек Лужи схлынули краски, как будто она всерьез подумала, что ее привели сюда для драки или чего-то хуже.
Каспер хмыкнула, заметив сжатые в кулаки руки с коротко обгрызенными ногтями.
— Скажи мне, Ли-ка, — по слогам проговаривая имя, — Я тебя про правила предупреждала?
Новенькая молчала, закусив губу в напряжении.
— Я спрашиваю: предупреждала или нет?
— Предупреждала.
— Так почему ж, ты, Лика, все-таки чужое трогаешь, а?
Дожидаясь ее ответа, Костья сложила ладони на груди, пытаясь не сорваться. А еще ей нужно было как-то скрыть злую дрожь в пальцах.
— Я… я верну завтра эту зажигалку.
Терпение и самоконтроль лопнули с легкостью воздушного шарика. Каспер неверяще вытаращила глаза и забыв про позднее время, перешла на крик:
— Ты еще и зажигалку где-то спиздила?!
— Я сказала: верну, — огрызнулась Лужа, насупившись, — И что вообще значит «еще и»? Я больше ничего не брала.
Каспер со свистом втянула носом воздух:
— Я тебе говорила, что здесь нельзя воровать?! Говорила?! Ты понимаешь, что это не улица, и здесь тебя проще найти, проще наказать?! Понимаешь или нет?!
— Но я подумала…