Chapter 10: Episode 4: Europe, Kathy, Nathan (1/2)
[Пианино. Вой сирен]</p>
</p>
//Человек, что был рядом, в мгновение ока может просто исчезнуть.//</p>
</p>
//Теперь мы попросим вас внимательно посмотреть на ваши экраны. Полиция Порт-Сент-Луси нуждается в вашей помощи, чтобы найти эту пропавшую мать и её восьмилетнего сына.//</p>
</p>
[Беги, Маленький Кролик, Беги, Беги]</p>
</p>
//Он прятался за той… Он думал, что сможет спрятаться за той дверью. Это была хорошая дверь. Дорогая дверь.//</p>
</p>
//Шокирующая часть многих из этих дел заключается в том, как различные обстоятельства и ситуации могут привести к тому, что кто-то просто-напросто исчезает. Одна секунда — и они испарились… не оставив никаких следов того, что с ними случилось.//</p>
</p>
[Оркестровая музыка]</p>
</p>
//Если вы не хотите, чтобы что-то нашли, вы можете отвезти это куда-нибудь. Вы можете закопать это. Положить это в багажник машины и уничтожить.//</p>
</p>
//На данный момент полиция Балтимора опасается самого худшего.//</p>
</p>
//Мы не говорим о Беглецах, мы говорим о ситуациях, когда мы знаем, что эти люди находятся в значительном риске причинения вреда здоровью.//</p>
</p>
//Детективы сейчас работают с властями в Парклэнде, и они нигде не видели там этих двоих.//</p>
</p>
</p>
Ты слушаешь подкаст «Красные Кролики». И я его ведущий, Эндрю Миньярд.</p>
</p>
</p>
—</p>
Нил сидел посреди кровати, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Он вглядывался в глубины шкафа — телефон и наушники лежали рядом с ним на кровати, а Сэр свернулась калачиком возле него, прижимаясь к противоположному бедру.
Ему хотелось, чтобы он мог так же свернуться.
—</p>
Говорят, что честность — лучшая политика.</p>
</p>
Так что вот.</p>
</p>
Последние три недели, честно говоря, были сплошными бедствиями.</p>
</p>
Большая часть из них кажется пустой тратой времени. Трата вашего времени, трата моего времени, трата времени на невидимых часах, которые, кажется, тикают впустую.</p>
</p>
Я уверен, что вы все говорите: «Но Эндрю! Ты столько всего успел сделать! Столько всего произошло за то время, пока тебя не было! Ты ездил в Европу, ты был на телевидении, Натан Веснински умер!».</p>
</p>
И к чему все это привело? Что я могу использовать? Что из этого можно использовать, чтобы продвинуться вперед, приблизиться к ответам?</p>
</p>
Честность — лучшая политика.</p>
</p>
Вот моя честность.</p>
</p>
Я чувствую, что зашел в тупик. Возможно, я строг к себе. Может быть, прогресс есть, может быть, я просто не замечаю его, потому что сейчас все кажется таким неправильным.</p>
</p>
Есть вещи, которые я узнал за последние несколько недель, и которыми я не могу поделиться. Есть вещи, которые не мне раскрывать. Я не могу говорить о них, не чувствуя себя виноватым, как будто я переступаю черту, которую не имею права переступать — ни я, ни вы, никто, кроме тех, кого они касаются.</p>
</p>
Кроме того, хотя вещи, которые я узнал, очень важны, они могут поставить под угрозу людей вокруг меня. Теперь, когда я произнес это вслух, надеюсь, вы понимаете, почему я нахожусь там, где нахожусь. Почему в сегодняшнем эпизоде будут недостающие фрагменты. Скорее всего, вы будете в замешательстве. И большая часть этого будет очень кратким обзором, потому что, честно говоря, меня это ни хрена не волнует.</p>
</p>
Я чувствую себя адвокатом, представляющим доказательства перед присяжными — доказательства, которые должны быть одобрены внешним источником, но при этом упуская важные части, потому что они не могут быть приняты.</p>
</p>
Это не значит, что я скрываю информацию или лгу, это значит, что я изо всех сил стараюсь защитить тех, кто в этом замешан. Поэтому я постараюсь быть как можно более ясным и кратким. При всем при этом, поймите, что я также полностью закончил с этим эпизодом и просто хочу двигаться дальше.</p>
</p>
Так что пристегнитесь, блять.</p>
</p>
Мы возвращаемся в Европу.</p>
</p>
—</p>
</p>
Ее тепло просачивалось сквозь шорты и согревало бедро, распространяясь по остальному холодному, замерзающему телу. Она нежно мурлыкала в тишине, и это заземляло его настолько, что он оставался в рассудке.
Нил только что закончил слушать аудио заметки Миньярда из Европы. Они были короткими, короче, чем все остальные — но его все равно затягивало в спираль, когда он снова и снова вспоминал высказывания Анаис и Карла. В голове разразился конфликт по поводу того, что он чувствовал, как он должен был себя чувствовать. Потому что, хотя та жизнь казалась такой далекой, он помнил…
—</p>
[интерлюдия]</p>
</p>
—</p>
</p>
Можно сказать, что поездка в Европу была продуктивной.</p>
</p>
Чем больше я об этом думаю, тем меньше в это верю.</p>
</p>
Но это все равно важно. Это важно, потому что в череде событий это дает нам дальнейшее понимание того, что происходило не только в голове Мэри, но и Натаниэля. Мы узнали больше о том, каким ребенком был Натаниэль и какие ужасы он, возможно, пережил, больше о том, какой матерью была Мэри и о том, с чем она столкнулась.</p>
</p>
Мы узнали, что в какой-то момент Натаниэль, возможно, получил небольшую передышку.</p>
</p>
Если вы слушали аудиозаметки, то вы поймете это. Во время нашей поездки мы встретились с двумя людьми, которые утверждали, что встречались с Натаниэлем в какой-то момент между 2002–2004 годами.</p>
</p>
Одна из них была из Страсбурга, Франция.</p>
</p>
Анаис — молодая женщина, от 20 до 30 лет. Вы можете прослушать аудиозаметки, чтобы услышать полное интервью. Она рассказала, как в детстве, когда посещала ежегодный музыкальный фестиваль Fête de la Musique, столкнулась с мальчиком, похожим на Натаниэля.</p>
</p>
—</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Итак, расскажите нам, своими словами, о дне, когда вы видели Натаниэля.</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
[глубокий вдох]</p>
</p>
Ну, мне было одиннадцать, и я была с семьей на le Fête de la Musique…</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Расскажите, что это.</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
Это крупный музыкальный фестиваль, который проводят здесь, в Страсбурге, каждый июнь. Исполнители поочередно играют свою музыку. Семейный праздник. Множество людей бывает здесь, наслаждаясь времяпровождением.</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Хорошо.</p>
</p>
[пауза]</p>
</p>
Так что же произошло, когда вам было одиннадцать? Какой это был год?</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
2003. Я носилась вместе со своим старшим братом и некоторыми его друзьями. Они играли в догонялки и гонялись друг за другом в толпе взрослых. Я тоже бегала с ними, но была всего лишь младшей сестрой. Никто меня не замечал.</p>
</p>
[пауза. звон чашки]</p>
</p>
Я пыталась обойти кого-то и налетела прямо на мальчика.</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Мальчик.</p>
</p>
[пауза]</p>
</p>
Как выглядел этот мальчик?</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
[звон чашки]</p>
</p>
Он был маленьким. Ему было восемь или, может, девять лет. У него были темно-каштановые волосы и карие глаза. Я знаю, что у него другой цвет волос и глаз. Но я знаю, что это был Натаниэль. И… знаю, что написала по почте, что его звали Стефан, но это был он.</p>
—</p>
Он помнил Анаис, потому что это был один из немногих случаев за, казалось бы, очень долгую жизнь, когда он мог вспомнить, что в детстве чувствовал себя достаточно беззаботным, чтобы бегать и смеяться. Он помнил, какой милой она была, помнил, как ее светлые волосы развивались на ветру, когда она бежала, и как ее кристально-голубые глаза светились озорством. Стефан не мог устоять перед светом этих глаз, когда она попросила помочь ей поймать брата.
Он помнил, как бегал, играл и натыкался на взрослых, которые трясли кулаками или снисходительно смеялись.
И также, он помнил, как смеялся.
—</p>
</p>
Я ей поверил.</p>
</p>
Мы знаем из Флориды, что Мэри купила поддельные удостоверения личности, паспорта, деньги и все остальное, что продается в подсобном магазине подделок в Ки-Уэсте. Мы также узнали от владельца магазина, что Мэри искала краску для волос, что позволяет нам предположить, что она пыталась скрыть настоящую внешность — и свою, и Натаниэля. Цветные линзы не рекомендовались и не рекомендуются детям, особенно в начале 2000-х, но я могу представить, что когда вы в таком отчаянии, вы готовы на все, чтобы скрыть себя и тех, кого вы любите.</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
[тихий треск]</p>
</p>
Откуда вам знать? Почему вы так уверены, что цвет глаз и волос не был натуральным?</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
[пауза]</p>
</p>
Это все еще было его лицо. У него все еще были веснушки и темная кожа. Губы, которые выглядели так, словно он дулся, даже когда это и было не так.. Когда я увидела семейный портрет и фотографию из Флориды на вашем сайте, я поняла, что это был он.</p>
</p>
—</p>
</p>
Исходя из наших знаний о текущей хронологии, в сочетании с нашим вторым интервью в Европе, я полагаю, что она была права. Мэри, вероятно, пыталась изменить внешность Натаниэля настолько, насколько это возможно с ребенком. Затемнить его волосы, глаза, надеясь, что он станет кем-то другим, кем-то еще.</p>
</p>
Затем встает вопрос о языке. Анаис утверждала, что она играла с Натаниэлем. Она также утверждала, что он говорил по-французски.</p>
</p>
—</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Расскажите, что вам в нем так запомнилось, что столько лет спустя вы узнали его?</p>
</p>
АНАИС:</p>
</p>
Ну, когда я налетела на него, он схватил меня за руки, будто попытался удержать. Он был очень мил. </p>
</p>
[постукивание]</p>
Очень хорошо говорил по-французски, хотя я и могла сказать, что он иностранец.</p>
</p>
—</p>
</p>
Смешиваться с толпой, делать все возможное, чтобы казаться своим — оставаться незаметным, что угодно.</p>
</p>
—</p>
</p>
Он помнил, как мать дернула его за руку и оттащила — помнил, как она держала за руку его после этого несколько дней подряд. Она не отпускала его, и к тому времени, когда она достаточно расслабилась, у него на руке остались синяки в форме ее пальцев на коже, которые держались очень долго.
Дыши, Натаниэль.
Он пытался — действительно пытался.
Но эти синяки были ничто по сравнению с тем, что произошло, когда Карл увидел его шрамы. Нил закрыл глаза и попытался почувствовать, как воздух наполняет его легкие и выходит из них — попытался не задохнуться, когда что-то застряло в его горле. Он склонил голову и крепко зажмурил глаза, проводя одной рукой по волосам снова и снова, а другой зарываясь в шерсть Сэр.
Беги. Беги, двигайся, иди, иди, иди — не останавливайся. Не оглядывайся…
Никогда не оглядывайся.
—</p>
Это подводит нас к нашему второму интервью.</p>
</p>
На одном из последних этапов нашего путешествия мы встретились с человеком по имени Карл в Ганновере, Германия, в саду Харренхаузен. То, что он нам рассказал, не было решающим в том смысле, что это не продвинуло нас дальше в нашем деле или не дало нам четкое представление о том, как они должны были якобы оказаться в Шотландии дальше. Тем не менее, это дает нам представление о том, как они решали оставаться или уже пора уезжать.</p>
</p>
КАРЛ:</p>
</p>
[громкий голос]</p>
</p>
Мне было десять лет, и ему, думаю, было столько же. Это был 2004. Его звали Бен, но я уверен, что это был он.</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Почему вы так в этом уверены?</p>
</p>
КАРЛ:</p>
</p>
Он выглядел точно так же, как и на детских фотографиях. У него были каштановые волосы и карие глаза, но это был он. Я точно знаю. Я и его мать узнал, видел ее, когда она привозила его и забирала. Мы вместе ходили в младшую общеобразовательную школу в Вунсторфе, но он пробыл там очень недолго.</p>
</p>
—</p>
</p>
Это важно. Это важно, потому что это говорит нам о том, что Мэри взяла на себя обязательства. Записать своего маленького ребенка, которого вы нелегально перевозите через весь континент, в частную школу — это приверженность личине, которая, как сказал Карл, может держаться лишь так долго, как сказал Карл.</p>
</p>
—</p>
</p>
РЕНЕ:</p>
</p>
Сколько продолжалось это «очень недолго»?</p>
</p>
КАРЛ:</p>
</p>
Примерно три месяца?</p>
</p>
—</p>
</p>
Мы не знаем, что она делала в то время, когда Натаниэль был в школе, но мы знаем, что делал он.</p>
</p>
—</p>
</p>
Он с усилием вдохнул и выдохнул, прежде чем поднять голову и открыть глаза. Спальня преобразилась, превратившись в грунтовую дорожку и наполнилась хрустящим утренним воздухом — запах скошенной травы и металлический оттенок пота после долгого бега. Повернув голову, он увидел, что в нескольких метрах от него стоит Карл и смотрит на его торс в то время, как он вытирает пот со лба нижней частью футболки. Что-то мерзкое и тяжелое зашевелилось в его животе, и Нил здесь, в настоящем, почувствовал, что его может стошнить по многим причинам.
Он ненавидел свои шрамы. Ненавидел, как они сморщивают и преображают его кожу, его собственный рельеф, все его существо. Он ненавидел, как они болят, сковывают, стягивают его тело в постоянном напоминании о том, кто их туда нанес и чем. Он ненавидел, что они вызывают в памяти образы отца, ножей, жизни в бегах и боли… Так много боли для такого маленького тела.
Нил вздрогнул и попытался уловить громкое мурчание Сэр, то, как она посылала вибрации вверх по его запястью, руке, плечу, к груди.
Иногда, когда отец был на взводе и Нил мог сказать, что тот теряет контроль от жажды крови, Нил тоже терял контроль.
Перестань кричать. Перестань плакать. Закрой глаза и плыви по течению.
Это не коснется тебя здесь, Абрам. Ты в порядке. Все почти закончилось.
Но закончится ли это когда-нибудь? Наступит ли когда-нибудь этот гребаный конец? Даже если после всего этого, даже если в невыносимой жизни Нила, полной бесконечной боли и страданий, этому наступит конец, у него все равно останутся эти шрамы, эта боль, это клеймо, красным пятном отпечатавшееся на всей его жизни.
—</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Хорошо. Что вы узнали о них за эти три месяца? Какими они были?</p>
</p>
КАРЛ:</p>
</p>
[пауза]</p>
</p>
Бен был… очень тихим. Никогда не был груб, но с другими детьми особо не играл. Не занимался спортом с другими мальчиками, ничем таким. Мы играли на поле за школой в экси в свободное время, и он всегда сидел под деревом и наблюдал… но никогда не присоединялся.</p>
</p>
ЭНДРЮ:</p>
</p>
Что-нибудь еще?</p>
</p>
КАРЛ:</p>
</p>
Помню, он был очень хорош в математике. Мальчики просили списать у него, и Бен всегда позволял им. Он был добрым ребенком…</p>
</p>
—</p>
</p>
Натаниэль был умным. Он был замкнутым. Мать держала его на коротком поводке, и я пока не уверен, что это было неоправданно. Они спасались от силы, с которой нужно было считаться.</p>
</p>
Карл рассказал нам историю о том, как их школа отправилась на экскурсию на местное озеро. Вы можете услышать ее продолжение в аудио заметках, но это не важно по большому счету.</p>
</p>
Важно то, что в школе произошло нечто, свидетелем чего стал Карл. То, о чем я не могу и не буду говорить, то, что мы вырезали из аудиозаписей. Это раскрылось, и из-за этого Мэри и Натаниэль вскоре сбежали. Куда они направились, неизвестно. Мы знаем, что их путь, возможно, привел их в Шотландию — согласно электронному письму, которое мы получили и планировали подтвердить.</p>
</p>
—</p>
</p>
Тот день только доказал это — доказал, что для Нила до конца его жизни не будет ничего, кроме этого.
Потому что выражение лица Карла было шоком, отвращением, омерзением, и все это вернулось в его память. Он вспомнил, как тщательно замаскировал свое лицо под пустую маску, которую так привык надевать, ушел, пошел на занятия, как ни в чем не бывало, и весь день его тошнило от мысли, что придется рассказать матери о случившемся. Он боролся с собой из-за этого. Не то чтобы он был особенно привязан к школе, другим детям или Германии.
Я просто ненавижу уезжать. Ненавижу уезжать. Ненавижу убегать.
Именно это и произошло, когда он наконец рассказал ей — когда чувство вины стало слишком сильным.
Нил медленно моргнул, возвращаясь к реальности, и его поглотила темнота комната, которую он начал называть своей.
Его собственной.
Нил провел липкой рукой по волосам, щеке и потер ожог. Его разум был в таком состоянии, что он почти убедил себя, что если бы он посмотрел в зеркало, то все еще мог бы увидеть красный отпечаток ее руки, оставленный в тот день.
Как ты мог быть таким беспечным? Ты хочешь умереть, Абрам? Ты хочешь, чтобы твоя мать умерла?
Нет…
Он не хотел, чтобы она умерла. Ни тогда, ни когда хоронил ее кости на побережье Калифорнии.
Он сглотнул комок в горле, кровь от раны во рту, которую он не заметил, как прокусил, и вкус пепла, прилипшего к языку.
Дыши. Сосредоточься. Где ты?
«Нью-Йорк, Верхний Ист-Сайд. Квартира».
Его голос звучал пусто, так пусто, что мог бы отразиться эхом в этой комнате вещей.
Вещей, привязанностей, якорей…
Он попытался сосредоточиться. Еще один вдох и выдох, и он попытался разглядеть свою одежду, висящую в шкафу — больше одежды, чем было, когда он приехал сюда. Некоторые Мэтт просто купил, потому что думал, что они будут хорошо смотреться на нем.
Больше, чем могло поместиться в рюкзак, сумку.
Он отвел взгляд в сторону, но он упал на корзину с бельем, которую он все время откладывал. Еще больше одежды, еще больше вещей и еще больше, еще больше, еще больше.
Когда он отвел взгляд, он неизбежно упал на атрибутику Нью-Йоркских Рысей, которую он собрал на столике возле кровати, а затем на Сэр, все еще прижимающуюся к его бедру и продолжающую мурлыкать. Нил смочил губы, вздохнул и провел пальцами по ее шерсти.
Это все ошибка. Это опасно. Ты беспечен.
Он знал это.
Просто он больше не мог найти в себе силы, чтобы сильно беспокоиться.
—</p>
</p>
Но, как вы все, наверное, знаете, в итоге мы прервали нашу поездку. Шотландия все еще остается в планах, возможной остановкой на временной шкале, которая не имеет никакого значения для того, куда мы должны отправиться дальше.</p>
</p>
В любом случае, мы покинули Европу и полетели прямо домой. Потому что перед отъездом я решил, что для расследования и моего собственного психического здоровья важно взять интервью у Натана Веснински.</p>
</p>
—</p>
</p>
Он бежал.
На улице, в парке.
Он был в Куинсе.
Солнце палило. Он чувствовал жар на макушке своих свежевыкрашенных каштановых волос и через рубашку на плечах.
Он боялся выходить на улицу после того, как впервые попробовал бегать в Центральном парке. Там было слишком много людей, слишком много тех, кто выглядел подозрительно подозрительными. Однако, чем <s>опаснее</s> комфортнее становилось его пребывание здесь, тем сильнее он чувствовал, что ему нужно убираться из квартиры. Конечно, здесь было достаточно безопасно, и беговая дорожка была достаточно хороша. Но ему нужно было почувствовать землю под ногами — нужно было почувствовать, что он движется куда-то, а не остается на одном месте.
Итак, сейчас он был в Куинсе. Иногда это был Бруклин, а иногда, когда он чувствовал себя достаточно уверенно, он пробовал Центральный парк, но его основное правило — никогда не ходить в одно и то же место дважды подряд. Это была мера предосторожности.
На всякий случай.
Этот парк был небольшим, но он вполне соответствовал его потребностям. Здания здесь были меньше, улицы менее многолюдны, и казалось, что это давало ему крошечный момент для того, чтобы вдохнуть полной грудью. Все утопало в зелени и белых тонах с желтыми дополнениями. Город всегда был таким серым. По крайней мере, здесь было что-то новое. Грязное, но свежее, что трудно объяснить.
То что ему было нужно.
Аудио заметки все еще звучали отголосками в его сознания, и он почувствовал, как его передернуло. Они даже не были настолько важны — не на самом деле. Не то чтобы в них рассказывалось что-то такое, что могло бы приблизить Эндрю к ответам. Нет, все, что они делали, это обнажали раны Нила, копали глубже, ранили в нужных местах.
Например, давая Миньярду, общественности <s>и ему самому</s> повод для демонизации матери. Он знал, что она может быть суровой и требовательной к маленькому ребенку, но она все еще была его матерью. Она пыталась защитить его, как могла, в такой дерьмовой ситуации.
Она могла сбежать. Она могла оставить его с Натаном. Она могла отдать его отцу, когда стало совсем плохо, чтобы его убили или еще хуже — чтобы он стал следующим Мясником.
Но она этого не сделала. Потому что она была его матерью. И она боролась за его безопасность, за то, чтобы он выжил. В жизни и теперь в смерти… Казалось, что она никогда не остановится.
Потому что я не остановлюсь.
Никто из тех людей, у которых брали интервью, не знал, кто такая Мэри Хэтфорд, и не понимали, что ей пришлось пережить и чем пожертвовать.
Нил побежал быстрее. Он не останавливался до тех пор, пока не согнулся вдвое, упершись руками в колени и задыхаясь. Его ноги ослабли, и он рухнул под дерево, чтобы посмотреть вверх на ветви. Послеполуденный солнечный свет проникал сквозь листву, создавая калейдоскоп тепла на его коже, и он попытался насладиться утешением.
Может быть, он останется здесь… Пока Миньярд невероятным образом не найдет его.
Может быть, он будет жить здесь… под этим деревом с белками, воробьями и солнцем.
В конце концов, он остался там только до тех пор, пока не смог встать, чтобы дойти до дома.
Потому что вопреки своим усилиям, здравому смыслу и каждому отточенному, острому инстинкту — Мэтт и его квартира были домом…
Домом.
—</p>
</p>
[интерлюдия]</p>
</p>
—</p>
В конце концов наступило утро вторника. Пока Нил готовил завтрак из яиц, бекона и тостов (в этот день была его очередь готовить), он услышал, как Мэтт зовет его из гостиной. Должно быть, он наконец-то проснулся после поздней тренировки и командного собрания накануне вечером.
— Дай мне минутку, — отозвался Нил. Он положил два яйца на тарелку Мэтта и одно на свою, затем добавил бекон и тосты, после чего отнес обе тарелки в гостиную. Он поставил одну на кофейный столик перед Мэттом, а другую взял себе, сложив ноги под собой на диване.
— Зачем ты меня звал? — спросил он, поставив тарелку на колени.
Дреды Мэтта торчали во все стороны на его макушке. Нил хотел поправить их, но не думал, что Мэтту это понравится. Когда он повернул голову в сторону Нила, они рассыпались в еще большем беспорядке. Мэтт указал пультом на телевизор.
— Смотри, — сказал он, переведя взгляд на экран. Это было описание руководства для чего-то под названием «Шоу Кэти Фердинанд». Нил понятия не имел, кто она такая и почему Мэтта это волнует, пока не прочитал описание.
«Специальный гость, Эндрю Миньярд из подкаста «Красные Кролики». Музыкальный гость, Trainwreck. Кэти печет торт.»
<s>Блять</s>.
— Хочешь посмотреть? — спросил Мэтт, косясь в сторону Нила.
Самое неприятное в Мэтте было то, что он не был, мать его, глупым. Он знал, что что-то не так, и он знал, или, по крайней мере, подозревал, что это как-то связано с этим дурацким подкастом.
Веди себя естественно.
Нил безразлично пожал плечами, изучая свой бекон.
— Конечно, если хочешь.
Когда Мэтт переключил канал, реклама все еще шла. И тут Нил понял, что никогда не видел, кто такой этот чертов Миньярд. Он слышал этот раздражающе монотонный голос чаще, чем ему хотелось бы, но никогда не пытался сопоставить лицо с именем, и после приступа паники по поводу подвала у него не было времени изучить сайт. Он полагал, что должен знать, кто именно пытается разрушить его и без того испорченную жизнь. Так поступил бы умный Нил.
Но Нил, очевидно, не был самым умным.
Когда реклама прервалась, началось шоу, и заиграла музыкальное вступление. Ведущей была дама, которая выглядела так, будто сделала слишком много подтяжек, и отчаянно нуждалась в друге, который сказал бы ей, как она выглядит на самом деле.
Он медленно расправился с яичницей и едва притронулся к бекону, когда наконец закончилась третья рекламная пауза в этом получасовом гребаном шоу. Он пожалел, что вообще не ел, потому что когда передача возобновилась, невысокий светловолосый мужчина сидел на белом стуле возле стеклянного стола Кэти. Камера не была сфокусирована на нем, но Нил подумал, что он выглядит вполне подходяще для роли беспечного мудака.
Этот Эндрю ебучий Миньярд носил массивные черные ботинки и у него был черный маникюр. Копна светлых волос была уложена на макушке так, как будто он снова и снова проводил по ней руками.
Наверное, чтобы выглядеть так, ему понадобился час времени и тонна средств.
Пирсинги блестели по всему лицу, а большие круглые очки, которые он носил, ничего не скрывали, карие глаза — почти как расплавленный мед под светом студии и…
Нил на секунду перестал дышать.
Он внимательно наблюдал. Глаза сузились. Дыхание неглубокое. Слушал. Ждал.
— Я все еще журналист.
Нил поставил свою тарелку на стол рядом с тарелкой Мэтта, прекрасно понимая, что тот следит за каждым его движением. С трудом сглатывая, он отчаянно пытался удержать яичницу в желудке, когда откинулся на спинку дивана, а Сэр тут же запрыгнула к нему на колени. Бездумно он обхватил ее руками, но не мог найти в себе силы оторвать взгляд от экрана.
Эндрю ответил на вопрос о подкасте.
— Нет, это не о Натане Веснински. Это о Мэри и Натаниэле, его жене и сыне, и об их исчезновении.
Камера приблизила лицо Миньярда, и Нил почувствовал, как перестал дышать.
Его жена и сын, его жена и сын, его жена и сын, его жена и сын…
и
глаза цвета меда.
Нил резко встал, заставив Сэр спрыгнуть с его колен с недовольным мяуканьем.
Мэтт повернулся, чтобы посмотреть на него, а может, и вовсе не повернулся.
— Ты в порядке, чувак? — спросил он, глядя слишком пристально.
Кожа зудела, и он чувствовал давление в ступнях — готов вот-вот броситься в свою комнату.
Нил почувствовал боль на внутренней стороне губы.
Почувствовал вкус крови.
Он снова сглотнул и попытался прислушаться к требовательному голосу в голове.
Вдох. Выдох. Ты в порядке, Натаниэль.
— Да, да. Я в порядке. Просто пойду выпью воды, — пробормотал он.
Ноги сами понесли его на кухню. Каким-то образом стакан оказался в его руке, и он наполнился водой. Прохладное ощущение на коже успокаивало. Наконец, он сделал еще один глубокий вдох, а затем заставил себя вернуться обратно в гостиную.
Нил держался позади, заставляя себя остаться, смотреть, изучать. Мэтт оглядывался через плечо, но в конце концов сосредоточил свое внимание на телевизоре, где Эндрю выглядел так, словно очень хотел заткнуть рот Кэти Фердинанд.
Почему он вообще согласился это сделать?
Дрожь началась у основания спины и прошла до затылка — как будто тело предупреждало его, говорило ему, что должно произойти что-то еще хуже.
И оно приозошло.
Потому что губы Кэти произнесли имя «Рико Морияма», и рука крепче сжала стакан.
Не оглядывайся. Не оглядывайся. Не оглядывайся.
В свои двадцать с небольшим лет Рико был таким же самоуверенным, как и в восемь лет. Он ступил на сцену с такой уверенностью, которой Нил не был уверен, что когда-либо сможет достичь, улыбнулся ослепительной ухмылкой, приветствуя Кэти и садясь в кресло напротив Эндрю, закинув одну ногу на другую.
Нила снова начало трусить, но он заставил себя снова дышать. Он тряхнув плечами, пытаясь прогнать неприятное ощущение с шеи. Его разум проделал путь, ведущий в прошлое, чтобы вспомнить Рико, которого он знал раньше.
Рико Морияма был стартовым нападающим команды Балтиморские Кракены и всеобщим любимцем экси. Его лицо красовалось на биллбордах, рекламирующих дорогое нижнее белье и спортивную одежду. Если уж сравнивать, то он был Майклом Джордоном<span class="footnote" id="fn_31347893_0"></span> не только в экси, но и в современном спорте в Америке и Японии. Однако Нил не думал о нем так. Каждое упоминание Рико или произнесение его имени, с которыми Нил сталкивался за годы между тем временем и сейчас, были неизбежны, и Нил делал все возможное, чтобы не вступать в разговор.
Потому что это казалось опасным.
<s>А ты так хорошо умеешь избегать всего опасного</s>.
Он не читал статьи, не смотрел рекламу и не концентрировался на играх Кракенов. Он не смотрел на статистику.
Он не хотел знать.
Потому что Рико был слишком близко. Нил смутно понимал, что Рико имеет какое-то отношение к документальному фильму о его отце. По какой-то причине это не беспокоило его так сильно, как их прошлое. Он не знал почему. Может быть, потому, что мир забавно издевался над Нилом всю его жизнь, и казалось правильным, что Морияма сделали что-то настолько нелепое, что сняли документальный фильм о своей правой руке, Мяснике.
На самом деле, он не хотел вспоминать Академию Воронов и тренировки по экси. Он не хотел вспоминать, каково это было тогда, какой могла бы быть его жизнь, какой она была сейчас. Он не хотел вспоминать, как гордился собой тогда — в пять лет, когда мог играть со старшими детьми, потому что хоть он и был маленьким, но быстрым. Он не хотел вспоминать, как играл с Кевином и Рико, не хотел вспоминать черные цифры, нарисованные на их лицах. Он не хотел думать о том, как сильно он этого хотел. Даже в пять лет он хотел этого. И когда Рико сказал ему: «Однажды ты станешь номером три», Нил подумал, что все его проблемы исчезнут.
Но этого не случилось. Этого никогда не могло случиться, не в его жизни. И Нил знал, что ему гораздо лучше так, даже учитывая все, через что он прошел.
И вот теперь здесь был Рико. На сцене с… Эндрю. Говорил о нем, его отце и его матери, и была ли это судьба? Неужели это снова вселенная? Кто-то дергает за ниточки, завязывает узлы и режет нити?
Нет такой вещи, как судьба.
</p>
—</p>
</p>
Эгоистично, возможно.</p>
</p>
Глупо, конечно.</p>
</p>
Перед тем как мы уехали в Европу, я взял на себя смелость дать Элисон Рейнольдс какое-то задание. Она постоянно находилась в студии с тех пор, как мы уехали во Флориду, и я решил поручить ей работу.</p>
</p>
Я попросил ее организовать интервью с Натаном, используя свои связи в индустрии развлечений. Я хотел встретиться с ним лицом к лицу. Я хотел сказать ему, каким куском дерьма он был. Я хотел иметь возможность посмотреть ему в глаза и понять, будет ли он лгать мне, потому что по какой-то причине мне казалось, что я буду знать так ли это. Мне казалось, что если я спрошу его, что случилось с Мэри и Натаниэлем, то смогу понять это.</p>
</p>
Рейнольдс помогла. Она обеспечила мне интервью с Натаном, но ценой было появление на шоу Кэти Фердинанд. Крошечная частичка моей души за интервью с убийцей. Я согласился на сделку.</p>
</p>
Я уверен, что все уже видели, какое дерьмовое шоу последовало за этим, так что мне не нужно повторять его.</p>
</p>
Скорее всего, мне все равно нельзя это делать — прекращение и отказ и все такое прочее дерьмо.</p>
</p>
Итак.</p>
</p>
Кэти Фердинанд была такой, какой и следовало ожидать она будет. Громкая, несносная, коварная маленькая змея. Она пригласила на сцену сами-знаете-кого, зная, что это вызовет драму — потому что это то, что она делает — и с этого момента все пошло как по маслу.</p>
</p>
Интервью превратилось из обсуждения подкаста в обсуждение моего собственного прошлого, к вещам, которые я не уверен, что я в праве обсуждать. Вы знаете. Под запретом и все такое. Это. Дерьмо.</p>
</p>
В любом случае.</p>
</p>
—</p>
</p>