3. This Pleasure Needs Pain (2/2)
А какой он, а, Хокка? Много ты о нем знаешь, чтобы судить? Может у него чаша весов «за» скоропостижный вечный сон давно перевесила и отвалилась к чертовой матери, ведь ни одного «против» не нашлось? Может у него поводов вскрыть себе вены прямо в этом самом публичном, погубившем его, доме в сто крат больше, чем у тебя полгода назад?
Бросив быстрый взгляд на собственное предплечье с продолговатым шрамом, Йоэль сглатывает. Тогда он был совсем один. И меньше всего хотел бы, чтобы кто-то еще проходил подобный ад в таком же одиночестве. Кто-то еще, кто отчего-то ему с той самой ночи совсем не безразличен.
— Ты прям магнит для мудаков, Алекс, — тоскливо усмехается Хокка, переведя взгляд на притихшего парня. — Мне жаль, что я оказался одним из них.
— Ты не мудак, — хрипло отзывается Каунисвеси, так и не взглянув на гостя.
— Вряд ли они сделали тебе больнее, чем я, — шепчет Йоэль и, притянув с тумбы шампунь, намыливает им спутанные волосы тринадцатого.
Парень медленно оборачивается на гостя. В его взгляде мешается столько эмоций, что тот не может разобрать и одной, потому молчаливо дожидается ответа.
— Почему ты здесь? — закономерно спрашивает Алекси.
— Потому что обещал, — на автомате повторяет Хокка, но сразу же исправляется, осознав как важно может быть для тринадцатого услышать ответ. — Потому что хочу помочь. Потому что у меня, черт возьми, сердце кровью обливается, когда я вижу тебя… таким. Ты бы видел себя в первую ночь. До того, как я тебя тронул… — сникнув, он опускает взгляд на мыльную воду, все еще нежно массируя влажные волосы блондина у корней. — Такой милый и невинный. Еще наивный, не готовый ко всему пиздецу. Да ты и не должен быть к такому готов, Алекс. Твою мать… Как ты вообще тут оказался? Какого черта ты здесь забыл? Ты ведь не такой! — в конце концов восклицает Йоэль, мягко тряхнув парня за плечо.
— Да нет у меня выбора, понимаешь? — обреченно шепчет тринадцатый, обернувшись на гостя, глядящего прямо на него неожиданно теплым взглядом серо-голубых глаз. — Не заработаю достаточно денег в короткий срок и все… Просто все.
Тяжело выдохнув, Хокка кивает. Ему важно узнать больше, но он не спешит, не решается давить на Алекса прямо сейчас. Поднявшись с пола, он тянется за чистым полотенцем, а затем обращается к парню:
— Иди сюда. Нам нужно обработать твои раны, а потом мы вместе подумаем, что можно сделать, ладно?
— Да ничего нельзя сделать, — отрешенно откликается Каунисвеси, подаваясь навстречу чужим рукам, тотчас кутающим его в махровую ткань.
Идти тринадцатому самостоятельно Йоэль не позволяет — отчетливо помнит о порезах на его ногах. Вместо этого лишь вновь подхватывает его на руки и, невольно засмотревшись на доверчиво прижавшегося парня, направляется в спальню. О том, что случилось что-то неладное, он узнал тотчас, как вошел в эту самую комнату. Одна только постель Алекси выглядит даже хуже, чем пару ночей назад. Да и разбросанные по всей площади купюры лишь подтвердили плохие догадки. «Ну почему же, блять, я не успел?» — думает Хокка, встревоженно оглядывая помещение вновь.
— Есть спирт или что-то обеззараживающее? А бинты? — уточняет Йоэль у парня.
— Д-да, там… в шкафу мои вещи, — тихо отвечает блондин. — В рюкзаке должно что-то быть.
Предварительно стянув с кровати перепачканное покрывало, Хокка усаживает блондина на постель и следует к шкафу. Едва отодвинув зеркальную дверцу, он замечает висящую на плечиках толстовку с хорошо знакомым логотипом одной из любимых групп. Улыбка сама собой проскальзывает по губам — он и не думал, что этот миловидный парень может слушать такую тяжелую музыку. Однако один взгляд ниже заставляет его поразиться еще сильнее — в дальнем углу шкафа оказывается старая гитара. Местами потертая, видно, что не стоящая без дела.
— Играешь? — не сдерживает любопытства Йоэль, пока шарит по рюкзаку парня в поисках лекарств.
— Играю, — подтверждает Алекси, — вот только на это все меньше времени…
Отыскав нужный бутылек, вату и моток бинта, Хокка возвращается к тринадцатому и, поджав под себя одну ногу, устраивается рядом с ним на постели. Плеснув на ватку немного спирта, оглядывает его тело на предмет порезов.
— Блять, — вздыхает гость, заметив торчащий из раны на ступне мелкий осколок, — потерпи немного, нужно достать.
Блондин кивает — что-что, а уж терпеть он умеет. Научился, вернее сказать, в первые же дни своей неблагородной работы. Однако Йоэль делает все настолько осторожно и ловко, что он почти не ощущает боли, лишь легкое пощипывание от скользнувшей по ране ватки. Впрочем и на нее предусмотрительно дуют, не позволив Алекси и пискнуть.
— Мелочи, все заживет, — мягко говорит Хокка, обрабатывая один порез за другим. — Но ты так больше не делай, ладно? Оно того не стоит. Твоя жизнь, я имею в виду.
— Моя жизнь вообще ничего не стоит, — эхом отзывается Каунисвеси.
— Расскажи мне, — тихо просит гость, взглянув парню в лицо.
Без всего этого макияжа в виде корректора и пудры тринадцатый выглядит даже лучше. Вот только еще моложе, если это вообще возможно. В который раз за последние дни Йоэль поражается тому, насколько же тот красивый. Однако на этот раз полюбоваться он не успевает — парень прячет лицо за длинными прядями волос, вспомнив о том, что от тонального крема на нем не осталось и следа.
— Я выгляжу отвратительно, знаю, не нужно так смотреть, — вздыхает он, так и не поднимая головы.
На щеку тринадцатого внезапно ложится теплая ладонь — нежно поглаживает, вынуждая таки перевести взгляд на Хокка. Несколько секунд тот пристально рассматривает лицо напротив, пока, наконец, не двигается совсем близко к парню и не касается второй щеки невесомым поцелуем.
— Не говори глупостей, Алекс, — шепчет Йоэль, убирая прядь влажных волос за ухо парня. — Я глаз от тебя оторвать не могу с того момента, как впервые увидел.
— Я выглядел не так… — качает головой Каунисвеси, никак не поддаваясь уговорам гостя.
— Да, на тебе было что-то, помимо полотенца, — беззлобно усмехается Хокка. — Не знаю, какой идиот тебе внушил, что с тобой что-то не так. Не слушай никого, ты прекрасен.
— Этот идиот прямо перед тобой, — губы Алекси вздрагивают в попытке улыбнуться. — Спасибо. Ты вовсе не обязан нянчиться со мной. Особенно теперь…
— А что изменилось теперь? — нахмурившись, уточняет Йоэль. — По-моему как раз теперь ты особенно сильно нуждаешься в поддержке, разве нет?
— Я… должно быть, я тебе противен теперь, — заключает тринадцатый, кусая в напряжении губы, — после них…
Слова парня приводят гостя в смятение. С одной стороны он, безусловно, понимает, что после случившегося Алекси ощущает себя грязным, испытывает отвращение к самому же себе и собственному телу. С другой же — осознает, что дело именно в нем, в привязанности к нему, в страхе. Он не может так просто игнорировать это, не может быть холодным тогда, когда душа горит огнем за незнакомца, поселившегося в его мыслях и, более того, в самом потаенном уголке каменного сердца.
— Я бы мог наговорить тебе кучу гадостей о том, что это твоя работа, что ты лишь игрушка для каждого из нас, а уж для меня подавно, — сумбурно отвечает Хокка. — Но я не стану. Они взяли тебя силой, они едва не довели тебя до крайности, — зло выдыхает он, — если кто-то и может быть мне противен, так это они.
Не удержавшись от порыва, Алекси резко заключает Йоэля в свои объятия, утыкаясь носом в его теплую шею. «Спасибо тебе», — вновь повторяет он. Руки гостя прижимают парня к себе еще крепче, подгоняемые желанием защитить и внушить спокойствие.
— Если тебе правда интересно, как я здесь оказался, то я мог бы рассказать… — едва слышно предлагает он. — Довериться, кроме тебя, мне и некому вовсе.
— Да, — кивает Хокка, мазнув кончиком носа по щеке льнущего к нему парня, — да, я действительно хочу знать.
— Этот ад длится уже год. Тот, из-за которого я вынужден был оказаться здесь, — тихо начинает Алекси, подгоняемый ласковыми руками гостя, скользящими по его укрытой лишь полотенцем спине. — Год назад моей младшей сестре поставили очень-очень плохой диагноз. Мало кто знает о нем, многие даже не слышали о подобном… А нам пришлось узнать. Она буквально сгорала на наших глазах, пока врачи разводили руками. Мы потеряли много времени, прежде чем узнали причину всех мучавших ее недугов, — голос тринадцатого дрожит и только крепкие объятия Йоэля помогают ему не заплакать от ужаса этих воспоминаний.
— Лечение безумно дорогое? — смекает Хокка, тяжело вздохнув. — И лечится ли это вообще? Прости, если я спрашиваю что-то лишнее.
— Оно… — Каунисвеси возводит глаза к потолку, однако предательские слезы все равно скатываются по щекам. — Да, терапия помогает, но лишь один такой препарат стоит порядка полусотни тысяч евро. У нас просто нет таких денег.
Шероховатые пальцы гостя бережно утирают влажные дорожки с лица парня. Сам же он не находится для слов. Правда, внезапно обрушившаяся на него, шокирует и полностью переворачивает весь его беспечный мир. Этот мальчишка не заслужил той судьбы, которую выбрал сам, не заслужил быть здесь и терпеть отношение к себе, как к вещи.
— И родители, и я — все мы работали на износ на пределе своих сил, — продолжает севшим голосом Алекси, взглянув затуманенными слезами глазами на Хокка. — Я правда старался. Я брался за любую работу, какую мне были готовы дать. Я работал в кафе, в магазинах, на заправках, даже клинингом занимался. Но ее состояние ухудшалось в разы быстрее, чем копилась нужная сумма. Я понимал, что я единственный, кто способен достать большую сумму денег в короткий срок. Так я и оказался здесь…
— Тебе не место здесь, — вздыхает Йоэль, выдержав небольшую паузу, чтобы переварить все сказанное тринадцатым. — Неужели нет другого выхода? Прям совсем? Кредиты, родственники, знакомые?
— Да какой тут выход… Помощи ждать неоткуда, нужно держаться за это место, — подытоживает Алекси, окончательно сникнув. — А я, главное, глупый и наивный был такой. Верил, что все это у меня случится с любимым человеком и исключительно по обоюдному согласию. Думал, что станет шагом к нечто большему, а в итоге… В итоге меня до потери сознания имеют два старых извращенца, лапают и швыряют, как дохлую зверушку. И ни о каких чувствах, ни о какой любви не может быть и речи.
— Ты вовсе не глупый, — возражает Хокка, укачивая блондина в своих объятиях. — Вера в любовь — это же чудесно. Не стоит ее терять из-за трех ублюдков, — добавляет он. — Я вот никогда в нее не верил. В этом, знаешь, тоже нет ничего хорошего.
— Из-за двух, — поправляет гостя Каунисвеси. — Никакой ты не ублюдок. Просто… Все это лишь дурацкое стечение обстоятельств. Я не держу на тебя зла.
— Будет мне уроком. Горьким, но важным.
— Нам обоим будет, — вновь уточняет Алекси.
Странное тепло от этого «нам», сказанного парнем совершенно невзначай, греет сердце. Йоэль и сам не замечает того, как начинает улыбаться, несмотря на совсем не радостный разговор. Ему просто комфортно и приятно быть рядом с Каунисвеси. Главное, ему спокойно, ведь пока он с ним, может быть уверен — мальчика никто не тронет.
Хокка понимает, что главный враг Алекси сейчас — это он же сам. Случившееся вечером слишком сильно его потрясло. Слишком, чтобы справиться с этим в одиночку. Гостю кажется, что едва он перешагнет порог спальни под номером тринадцать, как случится нечто страшное, непоправимое. Ему должно быть безразлично, но нет — он не готов оставить парня теперь, после услышанной от него истории.
— Думаю, с нас обоих хватит на сегодня, — заключает Йоэль, плавно потянув блондина за собой на кровать, — вечер был чересчур насыщенным.
— Как? — не понимает Каунисвеси, обессилено упав рядом с гостем. — Ты останешься? Здесь? Со мной?
— Я бы никогда не рискнул попросить тебя об этом, как бы сильно не желал, — робко шепчет Алекси, когда Хокка кивает в ответ на этот вопрос.
Оказавшись лицом к лицу на расстоянии вытянутой руки, тринадцатый вглядывается в глаза напротив. Они более не кажутся ему холодными, как было в самую первую их встречу. Скорее, напротив, в них ютится тот огонь, какого он в отношении себя прежде не видел. Каунисвеси теряется, не понимая так это на самом деле или же это сладкий самообман. У него есть лишь один способ проверить.
— Йоэль… — тихо зовет он, потянувшись израненной рукой к предплечью парня.
— Да? — откликается тот, машинально перехватив его пальцы и сжав их в своих.
— Если я ошибаюсь, — шумно сглотнув, продолжает Алекси, придвинувшись вплотную к гостю, — оттолкни… — добавляет он, прежде чем осторожно коснуться губ Хокка, привычно пахнущих алкоголем и сигаретами, поцелуем.
Гость, обезоруженный этой нежностью, замирает. Желания оттолкнуть не возникает даже на секунду. Ему хочется продолжить — обхватить парня за хрупкую поясницу, подмять под себя и углубить поцелуй. Неожиданно для себя Йоэль понимает, что даже не зашел бы дальше, страсть не взяла бы над ним вверх. Не в этот трепетный момент. Вот только слова Алекси заставляют притормозить, ведь Хокка и сам не способен разобрать взявших его в плен чувств.
А если он ошибается? Если в самом деле это лишь какая-то мимолетная искра, а не нечто новое и прекрасное? Я разобью ему сердце. Разобью, сделав своим поспешным ответом только хуже…
Притормозить, однако, удается лишь на недолгие несколько секунд. Затем же он запускает пятерню во все еще немного влажные волосы, мягко подталкивая парня навстречу и плавно проникая языком в его горячий рот, податливо приоткрытый в надежде на продолжение. С губ Алекси слетает бесконтрольный стон. Сминая пальцами футболку на груди Хокка, он жадно его целует, игнорируя хлынувшие в тот же миг из глаз слезы. Он достиг своего предела и теперь, кажется, сходит с ума: от череды событий своей безумной жизни, от порожденной ими боли, от стыда и ненависти к самому себе и от чутких губ, целующих его до забытья… от Йоэля.
— Мы что-нибудь придумаем, ладно? — шепчет гость, лишь на мгновение оторвавшись от заласканных им губ, чтобы затем припасть к ним вновь, — Мы обязательно что-нибудь придумаем.
— Я тебе верю, — сбивчиво дыша, откликается Алекси. — Я верю только тебе.