2. Too late to Apologize (1/2)
— Завтра без опозданий! — выкрикивает в спину уходящему из репетиционной вокалисту менеджер.
Сантери, как всегда, заведен перед важным событием. Да о каких опозданиях может быть речь? Мы ждали этот концерт так долго, что я и глаз не сомкну этой ночью в преддверии. Подумать только! Через какие-то сутки мы вновь поднимемся на большую сцену и сможем завоевать чьи-то сердца. Пускай не всего зала, пускай лишь нескольких человек, но даже пара новых слушателей — это уже большая победа и очередная ступень на пути к нашей общей цели.
Потрясающе. Сегодняшний рабочий день начался еще на рассвете и продлился до самого заката, а показался считанными минутами. Надо признать, мы потрудились на славу и выложились на репетиции на все сто. Теперь парни отправятся на заслуженный отдых в бар неподалеку. Вот только без меня. Кажется, они были удивлены моим отказом пропустить с ними пару кружек пива. Оно и понятно — прежде я всегда был «за» и не пропускал ни одной пьянки, охотно меняя свои планы проведения ночи с очередной пустышкой на вылазку с друзьями. Однако на этот раз поступить так просто не смог.
Мои мысли никак не покидает мальчишка под номером тринадцать. Теряюсь в догадках, что стало тому причиной: он сам или то, что я сделал с ним. Так или иначе, мне хочется увидеть его вновь. Да и я, кажется, даже обещал выбрать его и сегодняшней ночью тоже? Если я и зарекался так прежде, то никогда не держал своего слова. Забавно, что теперь при одной мысли о том, чтобы тупо игнорировать этого парня, совесть остервенело вгрызается в мое горло, отчаянно напоминая о своем существовании. «Черта с два ты так поступишь с ним, животное!» — так и кричит она мне. И я оказываюсь вынужден с ней согласиться.
Глубоко задумавшись, Хокка очень быстро добирается до небольшого отеля в неприметном переулке района. К тому моменту время уже близится к десяти вечера — времени начала работы сокрытого за вывеской гостиницы публичного дома. Взглянув на часы, Йоэль замедляет шаг и оглядывается по сторонам, прикидывая, где скоротать оставшиеся пятнадцать минут. Вокруг толком ничего не оказывается: продуктовый магазин, аптека и пара мастерских по ремонту одежды и обуви.
Аптека. Идея зайти за некоторыми лекарствами до визита к тринадцатому возникла у Йоэля еще утром, но была благополучно забыта в процессе активной репетиции. Вот и теперь желание хоть как-то помочь парню захватывает мысли Хокка, и он отправляется к уже готовящемуся к закрытию провизору.
***</p>
Если бы Алексу сказали о том, что однажды его будут приводить в ужас две цифры на дисплее телефона, он бы ни за что в это не поверил, а может даже рассмеялся. Но сейчас, когда время на светящемся в темноте экране сменяется с 09:59 P.M. на 10:00 P.M., он испытывает именно это: ладони холодеют от проступившей на них испарины, ноги, обтянутые выглаженными брюками, дрожат, а стоящий в горле ком не дает даже нормально дышать. Страшно. Чертовски страшно, что эта ночь окажется хуже предыдущей. Еще страшнее от неизвестности. Сдержит ли Хокка свое слово и явится на его порог сам или же будет опережен некто, гораздо более похотливым и безжалостным? Тринадцатый готов молиться кому угодно за первое. Однако сделать это он уже не успевает — в дверь стучат, уведомляя о посетителе, и блондин шагает к ней, затаив дыхание, на вмиг обмякших ногах.
Рука, толкнувшая дверь, замирает на темном дереве, когда в проеме показывается уже знакомая фигура, а на лице появляется глупая, обескураженная улыбка — он действительно пришел. Не какой-то левый человек, не чертовы вип-клиенты, от разговоров о которых у тринадцатого от страха сжимается сердце, а Хокка.
И с чего только ты так радуешься человеку, причинившему за пару часов больше боли, чем за всю твою недолгую жизнь? Стокгольмский синдром, не иначе.
Ни о каком стокгольмском синдроме речи быть и не может. Дело лишь в тончайшей нити доверия, образовавшейся между ним и этим необычным гостем прошлой ночью. Лишь в той тайне, которую Алекс решился доверить, а Хокка — принять и не осудить. Тринадцатому остается лишь надеяться, что это действительно так.
— Ждал? — кривовато ухмыльнувшись, интересуется Йоэль, делая шаг внутрь и вынуждая блондина отступить.
— Да, — честно откликается тринадцатый, замерев напротив вошедшего парня.
Гость сокращает расстояние до Алекса и, взглянув на него сверху вниз, уточняет:
— Сильно болит?
В серо-голубых глазах Хокка нечто слишком сложное. Тринадцатый не понимает этого взгляда, не понимает эмоций, сквозящих в нем; не понимает издевка это или искреннее беспокойство, но все равно робко отвечает:
— Д-да, но это не важно, я все равно…
— Все равно будешь молчать и терпеть? — зло выдохнув, перебивает его Йоэль, а затем, мягко обхватив за подбородок и приподняв к себе худое лицо, добавляет: — Так не пойдет. Впредь ты молчать не будешь и бездействовать тоже, понял?
— Да, вчера ты пытался дать отпор… — заметив смятение парня, понимает Хокка. — Послушай, когда я пьян, то плохо себя контролирую. Мне жаль, что так вышло, но я правда не хотел. Вот, — вспоминает он, потянувшись к рюкзаку, — даже мази тебе принес. Они хорошие, за пару дней и следа не останется.
Удивление в ярко-голубых глазах тринадцатого настолько неподдельное и явное, что Йоэль не сдерживает добродушного смеха. Похоже, вчера он и правда представился мальчишке настоящим бездушным монстром.
— Я не ожидал, — подтверждает Алекс мысли гостя, отворачивая от него зардевшееся лицо, — спасибо Вам. Я пока толком и не разбираюсь ведь, так что… очень кстати.
Гость кивает, осторожно опуская ладони на плечи парня и проскальзывая ими вниз по его напряженным рукам. Тот незамедлительно реагирует, вновь поднимая на него рассеянный взгляд. Чертова память, как назло, подкидывает Хокка воспоминание о том, как он был затуманен слезами, и не дает ему действовать дальше, несмотря на все сильнее распаляющееся желание.
— Что я могу сделать для Вас? — тихо интересуется тринадцатый, до забавного смело вздернув подбородок.
Блять, ну разве возможно сдерживаться, когда ты такой? Да и надо ли, когда твои вопросы звучат так прямо и уверенно? Глупый мальчишка. Хрупкий, нежный и до дрожи желанный.
— Иди сюда, — выдыхает Хокка, склоняясь к его губам, чтобы в следующий момент накрыть их жадным поцелуем.
От напора Йоэля голова тринадцатого идет кругом. Он приподнимается на носочки, чтобы хоть как-то сравняться с ним ростом и хватается за кожаный ворот куртки пальцами, стараясь сохранить равновесие и не позволить подкашивающимся ногам окончательно обмякнуть. Хокка будто это чувствует — властно обхватывает его узкую поясницу своей крепкой рукой, не позволяя даже отстраниться.
Длинные пальцы гостя ненароком затрагивают оставленные ими же прошлой ночью синяки. Алекс мог бы зашипеть от молниеносно разнесшейся по телу боли, однако лишь приглушенно стонет, накрыв чужую руку своей небольшой, в сравнении с ней, ладонью и плавно сместив ее чуть выше ноющего бедра. Хокка же, уловив намек, перемещает ее еще дальше, на нетронутые им прежде ребра и мягко перебирает их пальцами, поражаясь утонченности этого парня.
От легкой щекотки по коже бегут мурашки — тринадцатый бессознательно выгибается в спине, стремясь оказаться вплотную к поджарому телу Йоэля, стремясь ощутить его жар. Так странно. Будучи марионеткой в его сильных руках, Алекс забывает о том, кто он. Кем он стал, в кого превратился. Словно его мозг отказывается воспринимать тот факт, что он лишь дорогая шлюха в руках богатого молодого человека. Словно его разум обдуряет сердце и заверяет ранимую душу, что это нечто иное, большее, что это вовсе не без чувств. Безумный самообман и, главное, полностью лишенный смысла.
— Так тебе нравилось? — хрипло спрашивает Хокка, вырывая Алекса из мыслей влажным поцелуем в шею. — Ты так сладко стонал, что невозможно было сдерживаться.
— Да-а, — протягивает тринадцатый и прикусывает губы, откидывая голову назад, открывая Йоэлю больше пространства для ласк.
А тот пользуется. Опускает ладонь на затылок парня, аккуратно придерживая светловолосую голову, и нежно зацеловывает оставленные им прошлой ночью отметины, внемля каждому новому выдоху, срывающемуся с его чуть припухших губ.
Оставив ребра парня, пальцы Хокка ловко разделываются с множеством мелких пуговиц на его накрахмаленной рубашке и обнажают взгляду так зацепившую его прошлой ночью своей красотой молочную кожу. Грудь Алекса высоко вздымается из-за глубокого прерывистого дыхания — гость невольно засматривается ей, мягко скользя ладонью вдоль солнечного сплетения и с улыбкой отмечая, как бешено колотится в ней сердце.
— Боишься или просто волнуешься? — шепчет Йоэль, опуская ладонь все ниже и ниже и останавливаясь у кромки идеально сидящих на бедрах брюк.
— Волнуюсь, — признается Алекс, — и боюсь… немного. Не уверен, что я готов после вчерашнего...
— Не нужно, я буду осторожен сегодня, — успокаивает Хокка, залюбовавшись румянцем, проступившим на юношеских щеках. — Даже нежен.
Парень прикусывает губы и неловко подается навстречу чужим мягким прикосновениям, тем самым давая гостю возможность скользнуть рукой под твидовую ткань штанов. Его тонкие запястья скрещиваются за шеей Йоэля, а с блестящих от толстого слоя бальзама губ срывается глухой стон. В этих жестах Хокка так и слышит невысказанные вслух слова — «я весь твой, бери и делай все, что хочешь». А в последующем неуверенном поцелуе молчаливую просьбу — «только будь аккуратен, пожалуйста». И, черт возьми, он должен злиться, ведь каждый парень в этом доме знает о том, что целовать его нельзя, что ему противны поцелуи в беспорядочных связях. Должен, но не может — губы тринадцатого под стать оазису в пустыне. Желанные, пьянящие и до дрожи необходимые.
Ладонь Йоэля, поглаживающая Алекса через тонкую ткань брифов, заставляет его ощутить нечто совершенно новое. Конечно, он не пренебрегал самостоятельными ласками и знал всю сладость поступательных движений собственной руки, однако чужие умелые пальцы оказываются в сто крат приятнее и в считанные секунды вынуждают его приглушенно стонать, бесстыдно подаваясь бедрами навстречу.
— Такой чувствительный, — выдыхает Хокка, приспуская откровенно мешающую резинку и оглаживая уже налитый кровью член тринадцатого, — неужто и в этом я первый?
Кротко кивнув, Алекс судорожно выдыхает в шею гостя. Кружащие вокруг головки пальцы будто посылают по телу разряды тока и заставляют мелко дрожать, стремительно доводя его до чертовски постыдной мысли — еще немного и он сам будет умолять трахнуть его, как последняя шлюха, наплевав на держащую в плену с прошлой ночи боль.
— Многое же я вчера упустил, — удовлетворенно усмехается Йоэль. — Придется наверстать.
Пока затуманенный разум пытается осознать сказанные гостем слова, тринадцатый оказывается подхвачен крепкими руками. Усадив парня на свои бедра прямо на весу, Хокка грубо его целует и наугад отступает к постели, наслаждаясь ощущением упирающегося в свой торс члена.
К собственному стыду, гость вдруг понимает, что прошлым вечером Алекс почти не был возбужден, а он не обратил на это никакого внимания — просто имел его, как бесчувственную красивую игрушку. Он, безусловно, и не обязан. Не обязан беспокоиться о комфорте и благополучии незнакомого паренька, продающего себя каждую ночь. Вот только слишком уж он отличается от всех прочих парней этого дома. Словно ему и не место здесь вовсе.
Отстранившись от припухших губ тринадцатого, Йоэль распахивает глаза и сталкивается с его расфокусированным от желания взглядом. Это льстит и побуждает к продолжению — Хокка тотчас выкидывает из головы все лишние мысли, клятвенно обещая себе подумать об этом позже.
— Хочешь, чтобы я продолжил? — горячо шепчет гость, плавно опуская парня на простыни и нависая сверху.
— Д-да, очень, — откликается Алекс, нетерпеливо ерзая на постели, ненароком потираясь своим членом о пах Йоэля.