Часть 14 (1/2)

Как же наивно было предполагать, что у него получится смириться с гнётом одиночества. О, словами не передать, до чего глупо чувствовал себя Чуя, уже на второй день после отъезда Дазая обнаружив, что скучает по ублюдку куда сильнее, чем он готов был себе признаться. Не то чтобы он вообще готов был признаться себе в том, что скучает по Дазаю, но и столько заносчивости, чтобы отрицать очевидное, у него не было.

Дазая действительно не хватало. Чуя старался, правда старался объяснить это чувство пустоты внутри самому себе: ведь без журналиста попросту было скучно, нечем заняться, некуда себя деть. Не до кого было доебаться без причины, просто для веселья, и никто не доёбывался в ответ; никто не ныл и не воздействовал на нервы при каждом удобном и не очень случае; не на кого было огрызнуться. Но, как бы тяжело не было это признавать, клоунада была вовсе не единственным и даже не главным из списка того, что ему давал Дазай, и нехватку чего он теперь ощущал так остро.

Постель без него была твёрдой и холодной. Спать на ней одному, когда никто не обнимает и некого обнять, а сам он знал, что кого-нибудь обнять сможет ещё не скоро, совсем не хотелось. Не для кого было готовить завтрак, только чтобы съязвить что-нибудь в ответ на слишком сентиментальную благодарность, некому было высказать всё накопившееся после часовой поездки до работы в час пик, и некого поцеловать. Дазай был далеко, и это ощущалось так же больно и неправильно, как сведённая от слишком сильного стискивания зубов челюсть. Он должен был быть рядом. Чуя хотел, чтобы он был рядом.

Уехав, Дазай забрал с собой и лето. Холода наступили куда быстрее, чем обычно: дождь шёл почти каждый день, а даже когда его не было, сырость стояла такая, что Чуя всё равно промокал насквозь, не успев дойти до станции. От пронизывающего ветра не спасало ни пальто, ни шарф, ни даже зимняя куртка; руки приклеились к карманам изнутри, а от вечно втянутой шеи к концу дня болели плечи. И Чуя запросто бы мог с этим смириться, если бы за прошедшие месяцы он не успел привыкнуть к тёплым, нежным рукам, которые каждый вечер мягко гладили его и забирали всю усталость не только из тела, но и из души.

Хандра. Теперь он и вправду познал смысл этого слова. На самом деле, Чуе казалось, что он стал этим словом — самым настоящим его воплощением. От человека, который наслаждался каждым вечером своей жизни лишь потому, что проводил его с любовником, осталась только тень. Даже тот, кем он был раньше, был куда счастливее нынешнего Чуи — а всё потому, что самая худшая часть обретения чего-либо — это потеря, и он потерял человека, который был ему дорог.

Хотя почему потерял? Никто ведь даже не умер…

Вот именно, никто не умер, а он нюни распустил. И зачем? Они увидятся через каких-то две недели, могут в любой (ну, почти любой) момент списаться или созвониться, это не конец света. Нужно брать себя в руки, и срочно.

Приближались выходные, а выходные означали свободное время, которое Чуя совершенно точно не хотел и не собирался проводить в одиночестве — а лучший способ развеять смутную печаль, как известно, это встреча со старым другом. К его великому счастью, в этот раз Тачихара не стал выёбываться и сразу согласился пересечься в их любимом баре, даже обрадовался этому предложению. И обрадовался так сильно, что встреча была назначена на следующий же вечер, в субботу.

Погода тогда не задалась. С самого утра шёл дождь, после полудня поднялся ветер. Затянутое серыми облаками небо не оставляло надежды на то, что просияет солнце, и хочешь не хочешь, а с тем, что наступила осень, приходилось мириться. Промозглый воздух пронизывал до костей, обвивал и стискивал нутро своими длинными, ледяными пальцами. Даже тёплый свет фонарей, приумноженный отражением в лужах, в этот вечер совсем не грел.

Когда Чуя пришёл к назначенному времени, опоздав всего на пару минут, Тачихара уже был на месте. Он сидел за их привычным столиком, читая что-то с экрана своего телефона, что подсвечивал его лицо холодным светом, и покачивался в такт играющей в баре музыке. Заметив друга, Чуя тут же расплылся в улыбке; и от сердца будто бы отлегло. Совсем немного, едва ощутимо, но всё-таки отлегло.

— Чуя! — заметив товарища, Тачихара моментально оживился, положил телефон на стол экраном вниз и вскочил со своего места. Как только он подошёл ближе, Мичизу сгрёб его в объятия: обеими руками прижал его к себе так крепко, что от братской любви чуть не захрустели рёбра. Чуя поначалу растерялся, почти испугался такому внезапному проявлению страстной нежности от друга, но когда нос защекотали нотки, которые ни с чем не спутать, всё встало на свои места.

— Уже приложился, жук? — он попытался спросить настолько грозно, насколько позволяло его положение. Однако когда собеседник выше тебя на голову, и до сих пор прижимает к груди так, что рыбьи щёки несколько коверкают речь, внушать страх довольно нелегко.

— Ну прости, не дождался, — он мурлыкнул, отпустив Чую, пьяно улыбнулся и уселся на своё место. Чуя расположился напротив. — Я так рад тебя видеть, ты себе не представляешь.

— С чего бы это?

— Сам не знаю. Я в последнее время всему рад. Жизнь налаживается, прикинь? — он тихо посмеялся, подливая сакэ из бутылки, стоящей на столе, в свою пиалу; собрался наполнить и до сих пор нетронутую чашку, но Чуя коснулся его руки и покачал головой. — Ты чё?

— Я с пива начну, — он ответил, глазами выискивая свободную официантку. Встретившись взглядом с одной из них, он махнул рукой к их столику. — Нехорошо градус понижать… годы уже не те.

— Как знаешь, — Тачихара пожал плечами и отставил бутылку в сторону.

Чуя сделал заказ, уже через пару минут ему принесли высокий стакан с мутноватым тёмным напитком под высокой беловатой шапочкой. Они чокнулись, не забыв произнести и радостное «Кампай!», которое и ознаменовало начало этого вечера.

— Ну-ка, рассказывай, — начал Чуя, избавившись от пенных усов, — что у тебя там такого хорошего происходит, что аж жизнь налаживается?

— О-о-о, это в двух словах не описать. Куда ни посмотри, везде что-нибудь да радует. Повысили меня, прикинь?

— Уже, так быстро?

— Да я сам охуел! Начальник отдела уволился по собственному, и чтобы нового сотрудника не искать, меня на его должность сразу же и поместили. Работы больше, конечно, зато зарплата почти в два раза выше!

— Нихуя себе…

— Вот-вот, — он несколько раз увлечённо кивнул. — Так ещё и один из верховных боссов в какой-то движ вляпался. Не знаю, что там, но у меня стойкое ощущение, что будет много изменений.

— В какой движ? — Чуя нахмурился, отпивая из своего стакана.

— Да хуй его знает. Ходят слухи, что он мафии дорогу перешёл, — Тачихара отвечал, совсем не стесняясь и даже не понизив голос, — и его теперь пытаются как-то, ну, подвинуть.

— Убить, что ли?

— Всё может быть… ну, я надеюсь, что до этого не дойдёт, конечно. Но вполне возможно, что скоро у нас в верхушке будет перераспределение обязанностей.

— Не боишься, что под сокращение попадёшь?

— Вот я сейчас и делаю всё, чтобы себя от этого застраховать максимально! Выслуживаюсь, как только могу. Мой босс пока доволен.

— Хорошо, если так.

— Да похуй вообще, я всё равно не могу на эту ситуацию повлиять. Смысл тогда беспокоиться? — он улыбнулся, отпивая ещё саке. — Это ведь не самое лучшее!

Чуя только вопросительно качнул головой, ожидая продолжение истории.

— Я с девчонкой своей съехался наконец-то! — Тачихара улыбнулся ещё шире, и Чуя не смог сдержаться, чтобы не улыбнуться в ответ. Таким ярким блеск в глазах своего друга он ещё не видел.

— Сошлись вы в итоге?

— Да, да. Она поломалась немножко, конечно, но в итоге не смогла устоять перед моим обаянием, — он самодовольно усмехнулся. — Зато как только вместе жить начали, она ещё милее стала… — Тачихара мечтательно вздохнул и замолчал на полминуты. Чуя только рассматривал его счастливое лицо с полуулыбкой на губах. — Она так готовит, ты бы знал! Лучше, чем моя мама!

— Нихуя себе, — Чуя впечатлённо поджал губы, — это громкое заявление, знаешь ли.

— Только маме моей не говори…

От того, насколько искренне обеспокоенный вид был у Тачихары, Чуя не смог удержаться и рассмеялся во весь голос. Его друг от этого только нахмурился ещё сильнее.

— Да бля, я серьёзно! Вдруг она обидится!

— Не скажу, не волнуйся, — он продолжал тихо посмеиваться, пока Тачихара снова наполнял свою чашку. — А кроме готовки-то что-то хорошее она в твою жизнь привносит?

— Спрашиваешь! Я таким счастливым никогда не был, — он улыбнулся, щёки его едва заметно порозовели то ли от смущения, то ли от алкоголя. Взяв со стола телефон, он покопался в нём с полминуты и показал Чуе фотографию: на ней был сам Тачихара, явно пытающийся сдержать широкую улыбку, чтобы выглядеть солиднее — безуспешно, впрочем, — а рядом с ним очаровательного вида темноволосая девушка, совсем, в отличие от него, не пытающаяся скрыть своего счастья. На секунду показалось, что её лицо выглядело знакомо. — Красивая, скажи?

— Да, миленькая.

— Моя! Никому её не отдам, — перед тем, как убрать телефон, он и сам ещё раз взглянул на фотографию и улыбнулся.

— А как её зовут?

— Гин.

— Хм…

— Что?

— Не, ничего. У меня просто ощущение, что я мог её где-то видеть.

— Ну, всё может быть, — Тачихара пожал плечами. — Вообще, знаешь, что я скажу?

— Ну?

— Мне кажется, она та самая.

— М-м-м… — Чуя скептически поджал губы, но не успел ничего сказать, прежде чем Тачихара его перебил.

— Знаю, знаю, сейчас скажешь, что мы вместе всего ничего, но она реально особенная, брат. У меня раньше с девушками как было? Ну, переспали, полежали в обнимочку, да и всё, этого достаточно. Останется на ночь — ладно, домой поедет — вообще супер. А с Гин совсем не так. С ней мне хочется вот этих розовых соплей: в парке погулять, в кино на какую-нибудь слезливую драму сходить, с работы её встретить, массаж сделать. Она мне завтраки готовит. А по ночам мы, бывает, просто сидим и разговариваем обо всём на свете. И даже секса в такие дни не надо: с ней и так хорошо. У меня никогда и ни с кем такого не было. Мне кажется, я познал настоящую любовь.

Чем больше Тачихара говорил, тем более явно Чуя ощущал, как всё внутри переворачивается, стягивается в узел, развязывается, переливается и давит прямо на сердце. Сначала подумалось, что это странное, до ужаса неприятное чувство — зависть, и это бы действительно объяснило многое, если бы не пара деталей. Чуя в принципе не был завистливым человеком, и он не мог даже представить, как можно завидовать собственному лучшему другу. С тех самых пор, как они только познакомились, Чуя всегда искренне радовался успехам Тачихары и всегда мог разделить с ним счастье от чего бы то ни было — даже если победа друга означала проигрыш самого Чуи: а учитывая любовь их обоих к различным азартным и не очень играм, такое случалось нередко. Нет, это была не зависть: завидовать было совершенно нечему, ведь… ведь и у самого Чуи всё это было.

И тут понимание — до этого лишь клокотавшее в недрах его подсознания, отзывавшееся теми самыми телесными ощущениями, которые Чуя по ошибке чуть не принял за зависть, выплыло к самой поверхности его рассудка. Да, ошибки быть не могло — слова Тачихары заставили его осознать то, в чём он так долго боялся себе признаться. То, что он перечислил, пусть и говоря о своих отношениях, но с пугающей точностью подходящее и под описание отношений Чуи, вызывало ровно те же самые чувства, про которые говорил Мичизу. Тот трепет и весёлость рядом с Дазаем, тоска по нему в моменты разлуки, печаль от мысли о том, что они ещё долго не увидятся и радость от того, что рано или поздно это всё-таки случится — это была чёртова любовь. Не симпатия, не влечение, даже не влюблённость — именно Любовь.

— … эй? — Тачихара пощёлкал пальцами у него перед лицом, Чуя вздрогнул. — Ты чё?

— Да так, задумался… — он тряхнул головой, возвращаясь на землю, и залпом допил остатки своего пива. — Слушай, а налей мне… хотя нет, надо что-то крепче.

— Я не понял, что случилось-то? Налить тебе или нет?

— Нет, не надо.

Чуя отмахнулся от него и подозвал официантку, бегающую между столиков. Она кивнула, убрала подносы и вернулась к ним для того, чтобы принять заказ: Чуе впервые пришлось немного погонять её по барной карте, чтобы выбрать для себя подходящий напиток. Выбор был остановлен на сётю типа оцуруй, прогнанный несколько раз.

— У меня ощущение, что я сказал что-то не то, — с неподдельным беспокойством сказал Тачихара. — Откуда такая резкая смена настроения?

— Да нормально всё, отъебись, — Чуя ответил с нарастающим раздражением, и когда официантка принесла его заказ, наполнил невысокий прозрачный стаканчик, выдохнул и осушил его в один глоток.

— Всё нормально, и именно поэтому ты половину вечера тянул один стакан пива, а теперь залпом выпил рюмку водки, даже не закусив?

— Рисовой водки, я попрошу. Всего 35 градусов.

— Да, точно, такая большая разница, — он усмехнулся в свою пиалу, прежде чем отхлебнуть саке. — Ладно, не хочешь говорить — не надо. Но я уже всё рассказал, теперь твоя очередь делиться новостями.

— С чего бы начать… — прикуривая сигарету, задумчиво протянул Чуя. Не то чтобы ему вообще хотелось что-то рассказывать, — не из желания сохранить тайну, а, скорее, от нежелания в принципе говорить, — но справедливость должна быть восстановлена.

— Как у тебя на личном? Нашёл кого-нибудь, или всё такой же одинокий волк?

— Хм, — Чуя улыбнулся уголком губ, глубоко вдыхая сигаретный дым и обращая всё своё внимание на ощущение того, как никотин попадает в кровь и распространяется по всему организму. Или ему это мерещилось? — Нашёл.

— О! И молчишь, засранец! — Тачихара пнул его под столом. — И как она? Пониже тебя хоть? А то, знаешь, когда девушка выше парня — это так забавно смотрится…

— Это он.

Тачихара бы, наверное, ещё с полчаса мог продолжать свой стенд-ап на тему роста Чуи — его излюбленная тема ещё со студенческих лет, оригинальнее ничего придумать не мог — но тут же замолк, когда гробовщик его прервал. Его глаза на секунду округлились в удивлении, но он тут же кивнул сам себе, и во взгляд вернулась пьяная веселость.

— Точно-точно. Ты же у нас… как это… без предпочтений, да?

— Типа того.

— Так и че, кто из вас выше?

— Ну не я же, — он выдохнул с усмешкой, — он-то повыше тебя будет.

— Ого… у меня появился конкурент?

— Не волнуйся, ты всегда будешь главным мужчиной в моей жизни, — постучав окурком по пепельнице, Чуя послал Тачихаре воздушный поцелуй; тот соединил ладони, поймав его, и с широкой улыбкой на лице прижал руки к сердцу.

В баре они просидели почти до самого утра. С каждым часом людей становилось всё меньше, музыка играла всё менее энергичная и более спокойная. Пару раз они вдвоём выходили на улицу за глотком свежего воздуха, но дождь лил не прекращая, так что долгими эти вылазки не были — в сухости и тепле, под тусклым светом сидеть было куда приятнее. Тачихара со временем тоже перешёл на сётю, но не рассчитал своих сил и уже через пару часов надрался так, что едва ноги переставлял. Чуя к тому моменту тоже изрядно захмелел, но, как ему казалось, вёл себя куда адекватнее своего счастливого, вдрызг пьяного товарища. Около четырёх часов, после особенно долгого и эмоционального монолога о Гин, он так расчувствовался, что не выдержал и позвонил ей: чуть не плача извинялся, что до сих пор не вернулся домой, клялся в любви и рассказывал о том, что она самая лучшая — невольным свидетелями этого телефонного разговора стали все немногочисленные гости бара, не только Чуя. Через полчаса девушка приехала за ним, Тачихара был в ужасе, когда её увидел. Не потому, что она злилась, — девушка, напротив, была очень обходительна и осторожна с ним, обеспокоенно улыбалась и тихим, нежным голосом повторяла, что ему пора домой, она рядом и всё хорошо, — а потому, что не хотел, чтобы она видела его таким; даже попытался притвориться мёртвым, видимо посчитав, что это единственный способ избежать позора — на настоящее харакири, к счастью, смелости ему не хватило. Гин проявила вежливость и по отношению к Чуе: справилась о его самочувствии, предложила подвезти до дома. Он её поблагодарил, но отказался; уложил Мичизу на задние сиденья автомобиля, а сам остался в баре и продолжил пить уже в одиночестве.

Возвращаться домой не хотелось — там его снова окутает чувство одиночества. Впрочем, оно было с ним и сейчас, но, находясь в баре, он мог хотя бы оглядеться и увидеть, что вокруг всё же кое-кто есть. Не то чтобы от этого становилось сильно лучше. Зато ему было, о чём подумать. Когда Тачихара уехал (или, точнее сказать, его увезли), в пьяный разум стали закрадываться довольно странные мысли: а что, если он вообще все свои чувства выдумал? Что, если даже сегодняшнее осознание — это не более, чем попытка примерить опыт друга на себя, и никакой любви на самом деле нет? Могло ведь быть такое, что он, наслушавшись восхищённых, действительно искренних возгласов своего нетрезвого (главный источник искренности) друга просто-напросто счёл, что то, что он говорил — единственный правильный вариант, и ему тоже, вроде как, положено любить Дазая?

Конечно, эти раздумья — не что иное, как самообман. Чуя боялся, действительно боялся признаться себе в том, что любит; ещё сильнее он боялся любить, потому и придумывал самые невероятные объяснения собственным чувствам. Пытался убедить себя в том, что сам их выдумал, лишь бы не мириться с их существованием. Это было глупо, чудовищно глупо, и он понимал, даже несколько растеряв трезвость суждений, но и прекратить так просто не мог. Не покидало ощущение, будто признавшись себе в том, что любит, — даже думать об этом слове было страшно, — он подпишет какой-то договор, собственной кровью распишется в контракте с дьяволом. Смирившись и приняв свои чувства, навесит кучу неизвестных даже ему обязательств не только на себя, но и на Дазая, и непременно обречёт себя на страдания. Потому что любовь — это всегда страдания.

Хотя теперь Чуя уже не был уверен, что знает о любви хоть что-то. То, что он чувствовал к Дазаю, было совсем не похоже на то, что он испытывал ранее — к партнёрам, друзьям, сестре, — ко всем, кого когда-либо любил и продолжал любить. Эта любовь была совсем другой. Это была горючая смесь из глубокой привязанности, сладкой нежности, благодарности, непреодолимого влечения и жгучей ненависти. В зависимости от настроения, ситуации и поведения второго одна из красок на палитре становилась ярче и перетягивала внимание на себя, но в конечном итоге все они были частями одного целого и формировали то самое неповторимое, страшное, не поддающееся сопротивлению и логическому объяснению чувство. Чувство, которое накрывало с головой, словно цунами, и чем дольше Чуя пытался разобраться в себе и понять его, тем глубже он в нём тонул.

Когда сонливость стала серьёзно препятствовать самокопаниям, Чуя попросил счёт. Увидев в чеке четырёхзначное число, он сразу же начал морально готовиться к тому, что следующую неделю, как минимум, придётся посидеть на диете, но к своему удивлению, обнаружил на счету подарок от Тачихары, сделанный ещё около двух часов ночи. Видимо, тогда он был достаточно трезв для того, чтобы понять, что самостоятельно, и тем более вместе с Чуей, из этого бара не уйдёт, но недостаточно для того, чтобы остановиться. Денег он перевёл ему даже больше, чем Чуя в итоге отдал в баре — проставился, значит. Ну и хорошо.

К его огромному счастью, к утру дождь прекратился, оставив только лужи в напоминание о себе. Город не спешил просыпаться, но первые поезда уже начинали ходить, и вскоре Чуя был дома: после утренней сырости кровать оказалась на удивление приветливой.

***</p>

Он проспал до полудня. Когда проснулся, даже не сразу вспомнил, что вообще вчера происходило — а когда вспомнил, удивился тому, что чувствовал себя вполне себе нормально. Голова не болела, мышцы не ломало, даже сушняк не мучил. Рассудок был немного помутнён, как обычно бывает при сильном недосыпе, но ничего, что мешало бы нормальному функционированию организма, его не беспокоило. Надо было запомнить, что за волшебный эликсир он вчера пил…

Взяв телефон впервые за почти сутки, Чуя обнаружил, что Дазай ему писал, и даже не один раз. Держал в курсе своего прогресса: уже готов был достаточно подробный скелет статьи, он взял несколько интервью, а вчера вечером систематизировал всю информацию из других источников, которую использует в своей статье. Дазай всё ещё держал интригу касательно того, что это за статья, на какую она тему — но Чуя не стал спрашивать снова. Помимо этого, спустя пару часов после того как он отправил первые сообщения и так и не получил ответ, Дазай написал ещё несколько: поаукал и поспамил вопросительными знаками и грустными смайликами, ещё через пару часов отправил крайне торжественный и крайне слезливый монолог, который мог бы стать подходящим тостом на похоронах Чуи — в случае, если бы он умер, разумеется. Когда же гробовщик отправил ему лаконичное пожелание доброго утра, тем самым дав понять, что надежды журналиста не оправдались, тот ответил почти сразу же.

Скумбрия</p>

Ура Чуя жив!!!!!!!!!

Почему ты мне не отвечал?