Урок двенадцатый. (2/2)
- «Бывает по-другому. Дело не только в этом.»
- А в чем?
- ”Он натурал”.
- Фигня, ты даже меня латентным сделаешь. Ты бы моего хена видел! Вот это натурал! Блять, мне бы его тело…И почему Чанбин такой здоровенный?!
- «Как…его зовут?»
- Чанбин-хен! Знаешь его? Он нефиговая такая звездочка на уличных музыкальных площадках. Станет знаменитым – продам тебе автограф по самой низкой стоимости!
- «Мне на работу пора.»
- Эй, эй! А кто говорил, что ночью работает?! – Джисон хлопает по столу наушниками после уведомления о выходе игрока. – Вот же!
Без сокомандника играть не уперлось. Джисон вертится вокруг себя, подбрасывает теннисный мячик, копаясь в случайных папках. Сборник видео боксерских матчей для Минхо раскрывается на двух экранах, мигая натянутыми цветастыми канатами.
- Чего он так внезапно попросил меня об этом вообще? - Колесико под креслом лениво вращалось по оси. Джисон потягивается и шлепает себя по щекам, разворачиваясь обратно к столу. Пальцы быстро щелкают по клавиатуре, отвечая выскакивающими окнами. - Ну-ка, мутный сексуальный мужик, поведай-ка мне, зачем ты сдался моему бро.
Как же здорово купить хороший сладкий перец. Пинать жухлую листву, протирая пяткой по асфальту. Чувствовать щекотку холода на носу, взбираясь по пригорку, и не мерзнуть совершенно. В наушниках пели о запахе чужого тела, но Минхо вдыхает из воспоминаний что-то более родное, совсем немного сладкое, с примесью фимиама, какой разносит церковное кадило.
«Шершавый лес. Шершавый лес. Шершавый лес. Шершавый лес.»</p>
Перепрыгивая разбитую ветром лужу, он останавливается, делая вид, что читает размазанные по столбу рекламки. Снег шел все чаще, беспощадно растворяясь в тусклой суете улиц.
«Дорога по ту сторону обрыва крутая. Сразу с камней тянется колючая дикая вязь до ощетинившейся в темноте хвои. А где-то там ещё чернее, чернее и сердце бег ускоряет, несется вскачь. Бездна глядит издалека. Смеётся. Вилами рубит под колени.
Страсть какая.
Коснувшись румяной коры старого древа, пекарь поворачивает обратно. Ещё не примятая свежая трава тут же кланяется, стелится под ногу: «Проходи».
Деревня оставалась покойна, дожидаясь знакомых шагов. Пекарь всегда возвращался. Возвращались все.»
- Надо будет записать.
Вчера они с хеном нагадали разное. Чан собирался, впопыхах растирая стрелки на веках, выкрикивая наобум цифры. Гадали по Гете. «Фауст» ни разу не врал Минхо в литературном клубе, вот только предсказания его строк всегда несли с собой холодок. Потому так важна была правильная трактовка содержимого. Чан отвечать прочитанному отказался, поделившись только, что решил узнать свою прибыль за смену. Минхо ворчал под нос, что нельзя говорить о том, что загадал. Чан улыбался, выглядывая из коридора, затягивая шнуровку на берцах. Часть новых подарков стояла у входа, готовая к отбытию в клуб.
Минхо никогда не зарился на чужое, но не мог понять, почему Чан, имея огромные материальные ресурсы, ничего не делал. Работал тот почти каждый день, а если отдыхал – из раза в раз проворачивал одно и то же: тренировался на шесте или уходил в спортзал, изредка крутил виниловые пластинки и часами мог смотреть в окно, вторя пустому лицу с видеозаписей, которые Минхо старался скорее забыть. Словно застыл во времени.
Пустая квартира все больше походила на клеть. А строчка Гете не увязывалась с вопросом Чана, выстреливая коротким и грубым ответным вопросом:
«Скажи, ты сам тут для чего?»</p>
Минхо не знал чего спросить у книги. Но когда настала его очередь - на ум пришло то, от чего нехорошо тянуло в груди. Минхо спрашивал, удерживая руку на потрепанном переплете: хватит ли ему смелости выиграть битву за свою любовь? Скажи он кому вслух – тот, другой, вернее всего бы посмеялся. Но ему было совсем не до шуток.
Чан открыл для него страницу, провел пальцем по пожелтевшим строкам, и прочитал:
«Пускай разляжется он попросторней</p>
И отдохнет, пока не рассвело.</p>
Не пожалейте сил, чтоб душу эту</p>
Вернуть окрепшею святому свету.»</p>
Минхо прочитал в этом напутствие, подталкивающее крупицы его смелости сдвинуться с места.
Создание нового сообщения
Кому: Хван Хенджин
«- Сонбэ, это Ли Минхо. Последнее время я вел себя глупо. Знаю, тогда, на крыше, ты сказал мне все что хотел, но можно…пожалуйста, мо<s>жем ли мы поговорить? Только один раз и если после этого не изменится ничего, я отступлю. Клянусь.»</s>
Минхо не дописывает сообщение, стирая так быстро, как убегал упавший в ноги желудок.
« - Сонбэ, это Ли Минхо. Прости, что без спроса сидел у твоих картин. И прости, если напугал.»
Снег превратился в мелкий, неприятно царапающий макушку, град. Минхо прячется от него, запрыгивая на автобусную остановку, тяжело опускаясь на скамью. Пульс стучал, и как бы ни старался Минхо удавить его обратно, норовил прорваться наружу. Эта тревога беспокоила его, растормаживая и без того неровную кладку мыслей.
Бабочки внутри него порхали или бились в агонии?
Мост над рекой Хан кажется больше обычного, отсвечивающий в сумерках металлическими тросами. Канитель попоек тянулась последние дни без конца. Ублажить нужно было всех и срочно: старших, младших, одногруппников, а теперь и команду концертной площадки. Чанбин устало выдыхает, шлепая по раздувшимся от марева щекам. В парке в это время были только они да редкие пешеходы, выгуливающие собак.
- Пиздатая же у меня страна.
- Господи, он че, опять речи толкать будет? - Коллеги по рэперскому цеху переглядываются и быстро с кортов поднимаются, прижимая в подмышках по доброй бутылке макколи. Мужчина с остро выбритыми усами над тонкой губой не прекращал цокать, пытаясь языком достать застрявшее в зубах мясо. – Все, парни, расход. Чтоб на последнюю репу все пришли, ясно? Не подводите нас с Бином.
- Да, хен!
- Так точ-но… - Чанбин думает, что встает, падая сильнее в траву, проливая из чашки рисовое вино. – Ен-ааа, ты видел звезды когда-нибудь так близко?
- Ебать тебя развезло. – Мун Ен, напарник по будущему концерту, старший и по возрасту и опыту, тащит его выше. Чанбин заплетается ногами, но встает твердо, еще не вусмерть пьяный. Попадись кто нужный – он бы еще пару-тройку бутылок осилил. - Звезды ведь не пропускают репы, особенно генеральные?
- тчщщщ, чшшш-чшшш…… - Чанбин шлепает рукой по вытянутому лицу, закрывая болтающий рот.
- Ты когда блять руки мыл последний раз? Они жирные как мать моя!
- Ен, ты это, про мать…лишне дал.
Остальные парни подхихикивали, перестукиваясь друг с другом неваляшками. В нормальном виде из них всех домой вернется только Мун Ен. Его так часто узнавали на улицах, что тот решил как следует следить за имиджем.
- Ты прекращай фамильярничать уже, балабол. А то отхватишь трезвым.
- Слуш-юсь, мадам!
- ДА ТЫ НАРЫВАЕШЬСЯ!
- А, ой! Хен! Прости, это все работа! А-а! Ну только не новую куртку!
- Чанбин-хен? Со Чанбин?
- Эй, это тебя. - Мун Ен одну руку от грудков убирает, сжимая за черепушку вертит свинцовую голову. – Знаешь этого кента?
Чанбин чмокает губами, взбираясь выше по ногам. Смуглое лицо с высокими скулами и синяки под глазами. Руки, которые кровавым месивом цеплялись за его рубашку, быстро шарят по карманам парки и достают водительское удостоверение.
- Ты наверное меня не помнишь, я…
Окатило ледяным душем. Отрезвить сильнее может только удар под дых.
- Пак Хаджун. – Чанбин смотрит, но глазам верить отказывается. Протягивает руку. Дружелюбное рукопожатие с другой стороны тремором кусает позвоночник.
- Сто лет тебя не видел. Здорово…. - Хаджун улыбается, прячет документы обратно и шапку сильнее тянет на уши. – Раз так вышло, может...будет минутка поболтать? У меня через пару часов посадка на электричку.
- Хен, я пойду. – Чанбин подрывается с места, отряхивая облепленную травой задницу. Быстро стукается кулаками с остальными и пошатываясь идет по следам человека, отпечатавшимся в его воспоминаниях страшной тенью.
Земля – планета круглая, а походит скорее на угол, в котором встречаются все, кто встретиться даже не думал.
Со Чанбин и тот придурковатый геймер.
- Из всех людей….знакомы именно эти двое. – Феликс льет второй ряд шотов, снимает с трубочки пробу и щелкает официанту пальцами.
В клубе по выходным жуткая давка, к сцене так и вовсе не протолкнуться. Феликс ничего дальше трех метров не видит, но каждый раз, когда поднимается волна визга и пошлых речевок – он считал, сколько еще на Чане осталось одежды. Пожалуй сам он не влюбился в него только по двум причинам: первое – просто не влюбился, второе – до неожиданного целибата длиной - по подсчетам Ян Чонина в месяцев семь - Чан занимался сексом так часто как дышал. Неудивительно, что Чонин когда-то встречался с ним – такое либидо выдержит не каждый.
Знакомый охранник с щербатой улыбкой прижимал у входа в вип-зону совсем зеленого транса, проталкивая тому в карман маленький зип-пакет. Феликс качает головой, отворачиваясь к сиропному ряду.
Ян Чонин всегда ступает на одни и те же грабли.
- Фел! Тут тебя!
- Я похож на стриптизера? – Феликс бросает в форму лед, сжимая края, пока на свет не рождается идеальный прозрачный шар.
Официант машет руками, перегибаясь через стойку, потому что от шума слышно только звуки умирающих перепонок.
- Нет, я серьезно! Вон там, наш диджей! – Тычет в другой конец барного полукруга.
Обставленный стаканами, Чанбин почти лежал, сцепив пальцы замком над растрепанной макушкой. Феликс дотошно поправляет ворот рубашки и карабины подтяжек.
- Спасибо, сейчас подойду. – В полутьме пытается привести в порядок непослушную копну выбеленных волос и быстро собирает последний заказ.
- У тебя все хорошо, хен?
- Это я должен спрашивать тебя об этом.
Хаджун принимает протянутую сигарету, прижигает и медленно выдыхает в ноги.
- Совру, если скажу, что в полном порядке. – Подбрасывает надутый рюкзак на плечах. – Но на терапию не хожу уже год.
- Вот как.
Оба молчали. Чанбин смотрел на него как на привидение, не понимая, что должен чувствовать. Не знал, что говорить и вообще стоит ли. Хаджун подкусывает коротко остриженные ногти и медленно затягивается, останавливаясь у самого края реки. Вода короткими густыми гребнями лизала мелкий щебень.
- Ты не знаешь случайно, как там Хван?
Чанбин давится воздухом, кашляет в сторону, сплевывая на асфальт. Ошалело смотрит, но Хаджун только щелчком сбрасывает сигарету и обтирает о карманы остатки никотиновой пыли.
- Ты сейчас серьезно?
- Так знаешь или нет?
- Мы в одном универе. Он поступил на год позже. – Холодно. Очень холодно и погано. – Мы не общаемся…с тех пор.
- Так и думал. Ну ладно, другого я-
- Он все еще прячется, Джун.
Живой призрак трет покрасневший кончик носа.
- Так и не смог, значит. Забавно. - Смеётся скрипуче, жутко. Медленно выдыхает, выпуская баллоны в легких и губы кусает, пока наконец не говорит подвисшее на языке. – Знаешь, в чем ирония? В каком-то смысле все это случилось из-за тебя.
В глазах темнеет.
- В каком смысле? – Интуиция под алкогольной коркой орала молчать, но Чанбин лезвия хватает голыми руками. Он вытерпит все, если только это поможет наконец достать их из груди.
Если бы не чертов Ким Сынмин и остальные – как паршиво ему было бы до сих пор просыпаться по утрам?
- Ты ему так нравился. Такой крутой, сам по себе. Многие правда считали, что ты станешь бандитом. Знаешь, мне тогда тоже кое-кто нравился. – Уголки губ дрогнут. Хаджун делает короткую передышку, щипая подбородок. - Но нам с Джинни было пиздец как страшно. Мы боялись любить, поэтому держались друг за друга еще крепче. Хенджин… просто не выдержал. Ведь ты был к нам слишком близко. Какого-то хрена подошел и заговорил с нами, прилип как банный лист. Мы сидели на крыше вместе каждый день…
Чанбин опускается ниже, тянет бейсболку на лоб, чтобы спрятаться, ненадолго исчезнуть. В голове гудит.
Нравился.
Хван Хенджину.
Насколько слепым он тогда был, если не замечал?
- Я знаю, ты его видел, в том переулке. И не ты один. Помнишь? У нас с Джинни все было одинаковое: одежда, обувь, прически, серьги, галстуки. Мы были с ним как две капли воды… Он в тот день так боялся, жалел, что вообще установил приложение, но еще больше боялся просто смотреть тебе в глаза. Поэтому решился откупиться от своей природы малым. Как будто блять это так работает.
- Прости, Джун.
- За что? Не ты пустил слух, что кто-то из нас сосется с мужиками в подворотнях. Кто знает, найди меня эти сволочи первыми с той размытой фоткой – может я бы поступил точно так же.
- Ты бы не выдал его.
- Как и он бы меня никогда не подставил, да? – Хаджун кисло морщится. - Все мы мним из себя героев, пока жизнь раком не ставит.
- Твою мать… - Чанбин трет лицо, сминая до боли. – Твою мать, я должен был сказать, что это не ты на фото. Должен был сказать, что Хван соврал.
- Мы оба знаем, почему ты так не сделал. – Голос наверху даже не дрожал, отпечатывая в воздух его собственные мысли. - Потому что это значило бы лишь поменять жертву. Ты же не думаешь всерьез, что примерная учеба старосты Хван спасла бы его спинами грозных учителей? Что такое трое парней против толпы, просящей зрелищ?
Дышать становится почти невозможным. Чанбин подтягивается вверх медленно, перекатывая на плечах камень за камнем.
- Никогда меня блять не прощай, понял? – Но хотя бы теперь он точно знает все. - И этого несчастного труса тоже.
- Ты спас мне жизнь, хен. Тогда я хотел умереть и каждый день в палате мешал ваши имена с дерьмом. Но сейчас, стоя здесь, все, что я чувствую к тебе это благодарность. – В худой улыбке Чанбин видел смирение и покой. И только одного этого Чанбину было достаточно. Один короткий вздох покинул грудь, забирая с собой клочок застоявшейся тяжести. – Хван Хенджина я не прощу. Никогда. Но передай ему: если не будет нормально жить - на том свете прокляну.
Оба тихо рассмеялись как в те времена, когда они втроем прятались на чердаке. Хенджин ворчал, что схлопочет от учителей, Чанбин был тем, кто терял ключи и тянул голыми руками на себя дверцу, а Джун стрелял фейерверками из глаз, ухватив их обоих под локти.
Пальцы не слушались, продолжая дрожать.
- Должен сказать… - Феликс неловко отводит прядь волос за ухо. – Ты пугаешь больше обычного.
- Голди…нет…хен, он… - Чанбин сильно моргает, заплетаясь в словах. – Какой он…хороший?
- Смотря с какой стороны.
- Минхо… Феликс, этот мелкий… он такую глупость сделал…
Феликс отставляет стаканы и глядит по сторонам. Шоу закончилось и народ медленно утекал прочь.
- Он хороший…он хороший….Бан Чан, он же…он может прекратить встречаться с ним?
- Спроси их. Я не лезу в то, что меня не касается.
- А ты знаешь зачем они встречаются? – Чанбин смотрит осуждающе из-под век. – Вижу же знаешь…Минхо другой… он..Глупый…он такой глупый и добрый…Знаешь, Минхо ведь…
- Прекрати болтать о том, что я не должен знать. – Феликс устало отмахивается. Но отвернуться не получается.
- Ликс, я блять боюсь за него. – Чанбин плакал, вжимая ладонями припухшие веки. - Он так напоминает мне Джуна…ебаный свет, я не хочу, не хочу, чтобы он тоже пострадал из-за такого как этот придурок и других ебучих говнарей. Чтобы его затравили, пока он так же вот вены не порежет. Почему он вообще влюбился в Хенджина, сука…
Феликс дрожащие руки берет в свои, гладит, не спуская глаз. Он и представить не мог, что такой как Чанбин мог так плакать.
- Успокойся. – Не думал, что будет вот так легко держать его в своих ладонях. - Дыши.
- Хенджин идиот, ляпнул что-то вроде, что не встречается с целками...Блять, какой кирпич ударил Минхо когда он решил лечь под мужика, только чтобы подходить этой мрази…
Так. Это плохо. Очень-очень плохо.
- Прекрати так громко болтать. У тебя от слез глаза скоро исчезнут. – Феликс объедает тинт с губ в попытках выжать улыбку.
- Хенджин трус, Хенджин глазами его ебет, но скорее резиновую куклу трахнет, чем осмелеет хоть на грамм. Он снова сделает больно…сделает больно Минхо. Я знаю. Я блять знаю. Если Хенджин ляпнет в универе хоть кому-то, что Минхо стал ради него идеальной сукой на выебон…это…это…
- Не уходи никуда. Я принесу успокоительное.
Феликс оборачивается на склад позади, открывает дверь и подскакивает на месте. Насквозь сырой под полицейской формой, Чан стоял, облокотившись о стену. Капли медленно собирались в углу небольшого пакета со льдом, приложенного к свежим гематомам от ремешков.
Кап.
- Напугал… – Феликс выдыхает, хватаясь за сердце. – Давно здесь стоишь?
Кап.
Чан не отвечает, задумчиво перекатывает лед между пальцев. Феликс отмахивается от него, хватая аптечку с верхней полки железного шкафчика, и спешит обратно.
Пиликанье входной двери. Тихие шаги по темноте. Короткий звон ключей от машины и скрип кейса, звенящего розовым значком. Чан смотрит на него, в густой синеве утра примечая лишь очертания кошачьих ушей.
Надо будет вернуть его на полку, чтобы не потерять.
Минхо спит чутко, ворочаясь от любого шелеста проминающих паркет ног. Чан подходит и садится на краю. В конце смены он был рассеянным настолько, что забыл снять с себя костюм полицейского. Плотная гладкая ткань давит в плечах, а перетянутая на одно лишнее деление кобура врезается в живот – Чан отстегивает ее, перебирая пальцами кромку искусственной кожи.
Он все не мог решить, как поступить. Мог бы просто накричать, но находил это без лишнего повода глупой опрометчивостью.
Минхо упирается коленями ему в поясницу и недовольно жмурится. Причмокивая губами, в полудреме открывает глаза, бессознательно протягивая руки.
Что же мне с тобой делать? </p>
- Минхо, - Чан нежно мнет мягкую ладонь, чтобы тот не упал обратно в сон. – Минхо, надо поговорить.
- Мм… - Потягиваясь кулачками, Минхо садится лениво. – Хен, что случилось? Начинается гроза?
Чан не может удержать улыбки, хочет пригладить смешные пряди торчком, но только отсаживается дальше, отпуская руку.
- Нет, совсем нет. – Протирает пальцами уголки губ. – Я только хочу задать вопрос.
Минхо мычит, промаргивается, пожимая плечами:
- Какой?
- Почему ты попросил меня научить тебя заниматься сексом?
- А? Ну… - Встрепенувшись, Минхо хлопает на Чана большими круглыми глазами и тут же прячет взгляд в одеяле. – Просто хочу быть..по-полезным…
- Для кого?
- Не знаю, для кого-нибудь, - Ладонями потирая шею, Минхо подтягивает ноги ближе. – Хен, разве я не говорил?
- Говорил. Но есть небольшая разница в том, чтобы хотеть опыта для себя или хотеть его для чего-то другого.
- Не понимаю…
- Тот парень, который отказал тебе. Хенджин, я верно помню?
Минхо теряется, жмет губы и тянет одеяло дальше на себя. Чан сидел спокойный, почти безразличный. Успокаивая тряску взволнованных плеч, Минхо коротко кивает.
- Ты сейчас здесь по своей воле или из-за его слов?
- Хен, о чем ты…я п-просто..
- Ответь на вопрос.
- Просто, сонбэ сказал, что от меня никакой пользы, я решил, что если вдруг…тогда может…
- Думаешь, он примет тебя только потому что ты лишился девственности?
Минхо беспокойно царапал одеяло, вглядываясь в скрещенные на коленях жилистые руки. Чан коротко вздыхает.
- Значит так, говорить с ним снова или нет решать тебе. Мой дом все еще в твоем распоряжении, пока ты не решишь найти жилье. – Чан поднимается, прощелкивая лопаткой. – Но на этом игра закончилась, малыш.
- Что? По-почему? – Подскакивая с кровати, Минхо неловко выпутывается из одеяла. – Почему?
- Потому что ты пожалеешь. – Чан отрешенно стягивает с плеч пальто, поднимается к столовой, скидывая его и кобуру на стулья. - Хорошо, что мы не зашли слишком далеко.
- Хен, не надо… пожалуйста, я знаю, это звучит глупо…
Чан уворачивается от рук, которые так хотелось взять и не отпускать. Минхо щебетал тихо, дергая верхней губкой, и Чан впивается пальцами в столешницу.
- Хен, я не понимаю…я что-то сделал не так?
- Хватит Минхо, я все сказал.
- Прости, я должен был сказать, но я не могу, я не смогу подойти…
- Если что? – От угрожающе низкой вибрации в голосе Минхо отступает на короткий шаг. – Если не научишься как следует принимать член, так что ли?
Минхо заикается, краснеет до кончиков ушей. Чан делает шаг, наступая, заставляя его пятиться обратно.
- Ты не понял? – Расплывшись косой ухмылкой Чан тычет пальцем в грудь под полосатой кофтой, которую подложил Минхо еще утром. - Ты пошел к незнакомому мужику учиться трахаться ради такой хрени. Сказал мне, что не хочешь быть лузером в постели, а не что хочешь стать подготовленной грушей для секса еблану, который высмеял, что ты мать твою, в двадцать лет обычный нормальный девственник! Ты себя видел? Еще недавно ты трясся от страха как эпилептик!
- Тогда я не знал тебя.
- А что изменилось? Что ты знаешь?
Минхо робеет, глотая застрявшие в горле слова.
- Я...
- Мы с тобой друг другу никто, милый. – Чан жалостливо сводит брови. – Разве я давал повод думать иначе?
Болезненное выражение лица напротив хуже пощечины. Минхо собирает носочки в кучу, быстро моргает и мнет пальцами подол кофты.
- Нет, - сипит тихо.
- А если бы на моем месте был другой? Что, если бы ты попал к наркоману, к садисту, к мошеннику или к кому еще? – Чан тряс его легонько за плечи. – Что если бы я изнасиловал тебя?
Минхо крутит головой быстро, сжимая кулаки.
- Хен бы так не сделал.
- Откуда тебе знать? У зеркала я грозился сорвать с тебя одежду, если не будешь выполнять мои указания. Хочешь сказать это не принуждение?
- Тогда я правда…немного…испугался. Н-но сейчас я уверен, ты говорил не всерьез. – Большие темные глаза смотрят до наивного просто. – Ты бы так не сделал.
- А если бы сделал… - Минхо упрямо стоит и Чан прижимается вплотную, сжимая пальцами подбородок. – Что, если я хочу тебя трахнуть так сильно, что от одной только мысли как громко ты можешь стонать подо мной у меня стоит колом?
Минхо сглатывает, хочет отступить, но Чан не позволяет, широкой пятерней тянется вдоль худой спины, обсыпанной холодком мурашек, пока не сминает ягодицы.
- Хочешь этого? Или может представляешь ночами, как делаешь это с ним?
- Хватит… прекрати…
Минхо от прикосновений трясет. Чан чувствует это, прижимается отбивающим дробь сердцем.
- Если я сейчас скажу тебе встать на колени и отсосать мне – сделаешь это?
- Н-нет…
- Что, так сразу? – Ухмылка в широком оскале. - Разве ты уже не делал этого раньше? Твоему Хенджину понравится хорошая работа ртом. Или ему нравятся только разработанные шлюхи? Если так, я посоветую тебя кому-нибудь. Кому отдаваться значения не имеет, правда? Зато ты получишь весь нужный тебе опыт.
Минхо замирает. Зрачки с тонной мелких звезд искрились, наливаясь влагой. Чан умоляет кого-то свыше помочь ему сохранить самообладание. Не броситься успокаивать, заласкивать, расцеловывать до опухших губ.
- Я не могу и не буду лезть в твою жизнь, которая меня не касается. - Толкает Минхо от себя дальше. - Но последний совет: в следующий раз думай, прежде чем жертвовать собой во имя чьей-то припезди. Ты все что у тебя есть, Минхо.
Минхо думал, что ругань Чанбина самая страшная вещь в его жизни. Он ошибся.
- Не дай жизни повода хорошо приложить тебя о землю, сорвав за крылья с неба. – Чан отворачивается и больше не говорит ни слова.
Рассыпавшийся на крупинки Минхо остался неподвижно стоять, пожираемый темнотой.