twelve. do i really love? (2/2)

В поисках какой-то забавы он буквально перерыл всё. Успел потрепать нервы несчастной прислуге, дворецкому, который только и делал, что следил за ним, мог свести с ума и самого хозяина дома, но тот словно сквозь землю провалился. Кияма нашёл его комнату и несколько часов подремал на большой кровати, расправившись так, чтобы не осталось ни кусочка свободного места, осмотрел его гардероб, даже зачем-то померил обувь.

В особняке красиво. Длинные окна в пол, открывающие взор всей улицы, сияющие до невозможности, словно после покрытия лаком. Мягкие ковры, разбросанные по всему дому, на которые не раз опускался подросток с желанием проверить материал для удобства по шкале от одного до десяти. Так вот, одиннадцать. Обычно в таких огромных зданиях имелась минимум одна картина какого-то знаменитого художника, открывающая собой глаза перед каким-то очень интересным жанром. Рантаро помнит, в фильмах и сериалах героям, впервые пришедшим в такие места, подробно рассказывали об искусстве, чтобы привлечь внимание или оттянуть время до главных событий. Здесь ни одной картины, нет даже корявого рисуночка с солнышком и травкой, чтобы раскрасить белые стены. Никакого искусства, словно Сиско его терпеть не может.

Зато различные интересные узоры в мягких и приятных для глаз тонах, тонкие и толстые линии, протягивающие красиво загнутые края до самых потолков и полов, дверей.

Большинство комнат оказываются пустыми. Словно каждая из них просто в ожидании новых гостей, кого-то незваного. Кроме гостиной с кухней и комнаты Сиско есть его кабинет, широкий и просторный, обделанный тёмным деревом, несколько зон для развлечений, одна сплошная комната для игры в бейблэйд и оружейный склад вместе с подвалом — единственные, которые остались для Киямы закрытыми.

Рантаро не любитель находиться взаперти и за границей мира, чтобы без какого-то шанса хотя бы воздуха глотнуть, поэтому поиски чего-то занятного не прекращались. С одной стороны, парень бы хотел выйти хотя бы на прогулку с друзьями, хотел бы заскочить к Вальту, спросить о самочувствии, но с другой дома его ждёт отец. Жестокий, испорченный, потерявший какой-либо толк в любви отец, к которому Рантаро даже ненависти не испытывает. На самом деле только жалость, горечь, ведь он единственный, кто знает, что мужчина раньше был совсем другим. Блондин зол на такое обращение с ним, он хочет лучше спрятаться, чем увидеться снова, но никогда бы не сделал больно в ответ умысленно.

Более того, он бы поменял отца, вернул прежнего, спас, только пока никак не получается.

Возможно, он слишком добр к нему, но сердце больно сжимается, стоит возненавидеть мужчину или испытать желание избавиться, показать ярость.

Для него его отец — единственное, что осталось от семьи.

Только бы не потерять.

Ещё несколько шагов по длинному коридору, и силы благополучно иссякли. Кияма окончательно выдохся только к вечеру, оказавшись в гостиной наедине с собой, и только тогда смог обратить на себя внимание седоволосого мужчины, приглядывающего за домом в отсутствие Калисла. — Чего не находишь себе место, негодник? — спрашивает дворецкий и поворачивается к подростку. — Тут нечего делать, — возмущается Рантаро и вскидывает руки, смешно жестикулируя. — Понимаете? Нечего! Я за свободу, мне не хватает воздуха, природы, а здесь как будто тюрьма. Я очень благодарен Вам и Вашему боссу за то, что вы позволяете мне находиться здесь, но я не могу сидеть на месте. У меня скука, это меня ест... Мужчина несколько секунд разглядывает парня для своих личных целей, словно решается, а потом легко вздыхает и кивает в сторону стеклянной двери в самом углу. — Я думаю, господин Калисл не будет против, если Вы отдохнёте в саду, на веранде. Рантаро быстро поднимается и удивлённо косится в сторону дверей, неуверенно ступая в её сторону и хмурясь. Он несколько раз що сталкивается взглядом с мужчиной, а потом раскрывает рот и улыбается. — Вы серьёзно, что-ли? Всё это время здесь была веранда, ближе к свежему воздуху, а Вы не сказали мне? — парень, подобно счастливому ребёнку, бежит в сторону двери и распахивает её, любуясь видом. Его маленький рай в спасающем заточении. Окружённое прочным стеклом небольшое помещение в форме правильного многоугольника, полное приятного лёгкого света. На полу лежит мягкий кремовый ковёр, готовый проглотить в плюшевый плен целую пятку с щиколоткой. Рантаро думает, что Сиско точно неровно дышит к коврам, и ненароком сам в них влюбляется, чувствуя этот уют каждой клеточкой тела. Полумесяцом, огибая журнальный столик с корзиной с каким-то вьющимся растением, стоят мягкие низкие диванчики с небольшими подушечками в углах, в каждом из них по три-четыре таких. Триятное оформление, почему-то совсем не совпадающее с атмосферой особняка, такое же, как у кухни. Отдалённое, как ещё один остров, только поменьше, крохотное облако во всём небе. За окнами отражается улица и небольшой сад, и Кияма, падая на один из диванчиков посередине, отмечает для себя это место, как самое любимое. Подросток тянет к себе тёплый плед тёмно-коричневого цвета, как кора деревьев за окнами, укутывается в него с головой и поворачивается к пейзажу. На улице темнеет, и парню бы расслабиться, но с каждой секундой появляется чувство тревоги. Рантаро забывает недавнее настроение, когда глаза цепляются за щели между деревьями. Тёмными, несущими с собой сплошную тайну, и понять бы, какую именно. Поднимается лёгкий туман, как простынь, осторожно спадающая на матрас. Расслабленная улыбка слетает с лица, стоит воображению Рантаро подключиться к атмосфере. Тени, ничего с собой не несущие, расплываются, тянутся по земле прямо к веранде, будто руки, желающие дотянуться до подростка. Где-то очередной крик несчастного человека, наверное, больше в подсознании, и под кожей собирается холод, покалывающий, как иголками. Испуганные глаза с мольбой в них и животным воем, чернота, заполняющая собой всё белое, красные пятна, как тучи, прикрываюшие солнце, страшные и не несущие ничего хорошего. В грудь давит неизвестная сила, а дыхание учащается, медленно рвёт сердце по кусочкам. Птица вдалике, что присела в поисках крошек и червей, вытягивается в размерах, двоится в глазах. Один силуэт испуганный, а другой хладнокровный, сжимающий в ладонях холодное оружие. Это игра воображения, это его паранойя, черви, выползающие из щелей треснувшей психики и сжирающие мозг, но у парня словно связаны руки. Не разрезать канат, не выбраться, не развязать. Силуэт резко замахивается и срубает жизненно необходимую конечность второму, а у Киямы холодный под и дико дрожащие руки. Подросток быстро отползает к дальней от окон ручке дивана, чувствует, как начинает катастрофически не хватать воздуха, как где-то внутри рассыпается в пепел бронхи, и с криком закрывает лицо руками, когда плеча касается чья-то ладонь. — Тихо, — успокаивает знакомый голос, и Рантаро, отодвинув в сторону один палец, краем глаза замечает Сиско. — Блять, — сглатывает Кияма и убирает руки, прикрывая глаза. — Я наделал в штаны из-за тебя...

Калисл мягко смеётся и садится рядом с подростком, откидываясь тому на укрытые пледом ноги. Он смотрит на улицу вместе с Рантаро, вглядывается в даль и разглядывает эти устрашающие тени, но прошлый эффект рассеивается. Страх вмиг пропадает куда-то на второй план, тело не покрывается слоем снега, не заставляет ёжиться и жмуриться в ужасе. По помещению распространяется умиротворение, созданное лёгкой улыбкой Сиско, и даже железное напряжение Киямы снимается. Нет никаких ужастиков, никакого убийства, только компания старого знакомого, с которым так невероятно спокойно. — Я видел голову, — прокашливается Кияма и устремляет взгляд вверх, заставляя обратить на себя внимание. — Какой-то старик принёс её и совал мне в руки. Я не разглядел лица ни того, ни другого... Я бежал от папы. — Он плохо к тебе относится? — спрашивает Сиско и поворачивается. — Типа того, — отвечает подросток и хмурится. — Нет, ну... он не всегда был таким. Просто так сложились обстоятельства, он не виноват. — Не виноват в том, что издевается над сыном? — голос приобретает сталь. Рантаро долго думает, что ответить, но не находит совершенно ничего и молча прикрывает глаза. — Нос тоже из-за него в таком состоянии? — Всё, — шумно вздыхает Кияма и отворачивается. — Давай просто опустим тему. Я сказал самое главное, что ты спрашивал, подробности уже не важны. — Как скажешь, — старший сдержанно кивает. Устраиваясь поудобнее на согнутой коленке Рантаро, он снова поднимает глаза в небо, и только потом расслабленно их прикрывает, не скрывая долгожданную дремоту после тяжёлого дня.

*** Парень проходит в небольшой зал и поднимает глаза, осматривает помещение, словно взглядом проглатывает всё целиком. Мягкие на вид кресла, обделанные красной тканью с крохотными узорами, нижняя часть каждого из сидений плотно прижата к спинкам. Чёрные голые ручки до глазовыбивающего блеска протёрты, на них ни одной крошки или пылинки, словно до прихода будущей звезды здесь хорошо поработали. Словно готовились. Вальт незамедлительно ступает на мягкий пол, прикрывая за собой тяжёлую дверь, и чувствует, будто бы пол вот-вот проломится. Зал окутан запахом освежителя с киви, а из щели, что сделалась между дверью и косяком, мелко просачивается свежий воздух. В зале прохладно; батареи не греют, они словно для декора, словно часть такой же холодной стены. Вальту повезло, что его мозги ещё нормально функционируют, раз он додумался напялить чрезмерно большую для него толстовку. В неё бы поместился ещё один такой замёрзший Вальт, зато тепло и безопасно, словно в толстом бронежилете. Взгляд падает на высокую сцену, где покоится одинокое фортепиано с маленьким компактным стульчиком. Отстранённый от мира музыкальный инструмент словно был изгнан из общей атмосферы зала, и остался совсем один такой, тёмный, холодный, отражающий длинные узкие лампы на потолке. Вальт быстро оставляет полупустой рюкзак на одном из сидений, предусмотрительно зажав его между нижней частью и спинкой, и благополучно игнорирует ступеньки с обеих сторон. Он хватается руками и залезает с середины, не засиживаясь на холодной поверхности с угрозой простудить себе что-нибудь необходимое. — Проверим тебя, красавица, — бормочет под нос синеволосый и завороженно проводит сцепленными пальцами по крышке фортепиано. Парню достаточно пришлось морочиться с домашними заданиями сестры по сольфеджио, чтобы зазубрить эти ноты и большую часть связанного с ними до дыр. Сейчас Гону утверждает, что Вальту было бы чудесно для полноты картины посетить штук десять уроков. Парень и так гоняется по этим тренировкам, как ненормальный, и дополнительные занятия он вряд ли потянет. Для него музыка и так кажется лёгкой для понимания, ему хватает знания основ и гаммы, чтобы правильно спеть и дотянуться до той или иной октавы. С другой стороны, лишние знания никогда не помешают. Подросток представляет себя на месте профессионала и вальяжно садится на стульчик, аккуратно поднимая крышку и открывая себе вид на чёрно-белые клавиши. Чистый инь-янь, переплетающееся добро и зло, две вечные противоположности, создающие на земле гармонию. Одна их форма завораживает и будто канатом тянет пальцы ближе к себе, молчаливо молит о прикосновениях, жаждет музыки, искусства. Мёртвая тишина режет слух, разрезает его на части, становится громче и невыносимее любого шума. Вальт никогда бы не подумал, что искусство так сможет его заворожить, но сейчас тонкие пальцы мягко приземляются самолётом на клавиши, и по помещению разносится звонкая нота. — Не задавай вопросо-ов, ты-ы не хочешь знать, — тихим голоском пропевает парень и усиленно ищет подходящие ноты среди белых и чёрных полос, желая приукрасить музыку вдвойне. — Выучи мой уро-ок... Да где эта нота? Пение прекращается, как оборванная нить, и Аой уже с нахмуренным лицом разыскивает нужную клавишу, которая будто пропала. Он устремляет взгляд вверх и поочерёдно нажимает на каждую, щурится, пытаясь поймать нужную ноту слухом, но вскоре вовсе теряется, и приходится начинать заново. — Хорошо, английский. В следующий раз возьму текст и ноты, — кивает самому себе парень и громко прокашливается. — Don't ask questio-оns*... you don't wа-anna know. Learned my lesso-оn... way too long agо-o... — он успешно тычет по нужной клавише, и лицо невольно расплывается в улыбке. Он надувает живот для полноты звучания и быстро собирает воздух ртом. — To be talking to you, bellado-оnna... Shoulda taken a... Вальт замирает, словно пристреленный со спины, и резко вытягивает пальцы, когда слышит сзади лёгкие хлопки. Не слишком громкие, больше ленивые, но искренние и явно не с сарказмом, как Вальт подумал в первую секунду. От неожиданности заранее собранный в лёгких воздух выскакивает обратно, из-за чего синеволосый давится и откашливается куда-то в изгиб локтя.

— Браво, — звучит очень знакомый голос, но не так, каким был в воспоминаниях. Лёгкий и мягкий, приятный, словно ладонь, поглаживающая голову. — я заворожен тобой. Аой поворачивается назад и разглядывает незваного гостя, который снова копия. Высокий парень в свободной лёгкой рубашке, поверх которой длинная чёрная кофта с капюшоном, натянутым почти до глаз. Едва заметные собранные вместе голубые волосы, прикрывающая нос с губами телесная маска и свободные джинсы с ботильонами. Парень практически на все сто напоминает Ширасаги, словно он и стоит, даже голос один и тот же, но что-то не сходится. Не сходятся голубые глаза, чересчур яркие и тёплые, не сходится взгляд, который вовсе не насмехается и не издевается. Вальт уверен точно, что Луи ни разу не смотрел на него так же, ни разу не говорил с несвойственной его натуре теплотой и нежностью. Он очень похож на Луи внешне, но душа настолько отлична и светла, что нет и намёка на холод. — Ты это... у тебя занятия? Репетиция? Если да, то я пойду, мне не очень нужно сейчас... — быстро выпаливает синеволосый и поднимается, отходя на пару шагов. — Ты не закончил, — удивлённо напоминает старший. Вальт останавливается и вновь поворачивается к незнакомцу, почему-то ничего не отвечая, а молча разглядывая его скрытые черты лица. Как будто до этого он не до конца рассмотрел, не запомнил, а сейчас видит шанс прочитать что-то на половине лица, узнать, как это делают многие. Глаза как будто портал в космос, цвет голубой, как небо в те светлые дни лета. Он сталкивается с его взглядом и будто чувствует этот летний свежий воздух, этот аромат зелени, ныряет в него и странно выглядит, потому что дышит глубже, стараясь запихнуть в лёгкие как можно больше этого запаха. Вид парня не внушает чувства опасности, он выглядит обычным подростком с большим сердцем, но в тоже время кажется абсолютно неизвестным, ангелом, спустившимся на землю. Он не замечает, как старший расслабленно опускается на стульчик и проезжает ладонью по клавишам. Глаза приклеиваются к этим длинным пальцам, к выпирающим венам, к ровным косточкам и слегка загорелой коже. В нём столько похожего на Луи, столько деталей, напоминающих того злого и равнодушного подростка, но в то же время столько различий. Вальт не замечает признаков Ширасаги в поведении незнакомца, и его это успокаивает, он дышит полной грудью, ему спокойно. Призрак оперы почти беззвучно разминает пальцы и наигрывает какую-то популярную музыку. Перебирает клавиши, как страницы книги, а от умиротворения прикрывает глаза и погружается в собственный мир. Для Вальта этот мир в сею секунду открывается, ворота в него распахиваются и освещают одинокий зал. В нём ослепительное солнце с мягчайшими, почти прозрачными облаками, в нём белые столбы в небо и маленькие шустрые птички, зелёная высокая трава и пышные кусты, высокая сакура со всех сторон, а в самом непримечательном углу качели, прицепленные к одной из толстых веток дерева. Вальт тянет к ним руку, хочет присесть и позволить светло-розовым лепескам, как каплям дождя, упасть вниз, зацепиться за одежду и волосы. Никогда прежде он не видел такого внутреннего мира, но сейчас, слушая чужую игру, что звучит словно шаги по облакам, влюбляется. В эту неимоверную нежность, от которой замирает сердце, в этот мягкий взгляд, словно выстраивающий вокруг подростков трёхметровый железный забор, в эту изысканность и теплоту, от которой вовсе не жарко, ни капли не холодно. Этот мир тянет его к себе не цепями, а шёлковыми лентами, приглашает и любезно раскрывает объятья. Этот ангел раскрывает крылья в стороны, чтобы согреть и защитить, а Аой не знает, когда успел этого пожелать. Когда настолько сильно притянула душа, что ничего, кроме как быть поблизости, не хочется.

Ворота захлопываются, но оставляют прежний свет, и парень выходит из транса, завороженно наблюдая за пальцами старшего. Парень начинает играть новую мелодию, достаёт высокие ноты и косится на Аоя, словно приглашая его голос в свою музыку. За маской не видно, но он точно улыбается, тянет губы так, что сердце взрывается со звуком лопнувшего пузыря жвачки. — Love me like you do-o... Lo-lo-love me like you do-o*... — нежно тянет синеволосый на подсознательном уровне, не отрывая взгляда от восхищённых глаз, которые больше на клавиши не ложатся. Один наслаждается голосом, посланным с небес, а другой — несвойственным таким взрослым парням спокойствием, тихой нежностью в глазах, которую слишком сложно не заметить. Парни играют ещё минут десять, вспоминая всякие разные зарубежные песни. Время пролетает быстро, потому что весь зал словно в вакууме, наедине с завораживающей музыкой. Вальт ходит вокруг фортепиано и напевает те слова, которые хорошо помнит, а старший с закрытыми глазами наигрывает разные партии, заставляет пальцы пархать над клавишами, едва касаться, но звучать чётко. Они просто засиживаются на тех самых качелях вместе, делятся эмоциями и чувствами через песни, которые только приходят на ум, пишут свою маленькую сказку. Всё прерывается звонком телефона Аоя. Чихару просит парня приехать домой и помочь с делами по дому, потому что скоро пообещал приехать отец, а в доме "взрыв макаронной фабрики". Парень быстро спрыгивает со сцены, хватает рюкзак и только у дверей поворачивается к новому знакомому. — Твоя фамилия не Ширасаги? — спрашивает он, и старший на вопрос отрицательно качает головой. Вальт улыбается и быстро кивает, радуясь, что догадки оказались неверными, и посылает воздушный кулачок. — Спасибо за игру, друг, это было круто. До встречи. Он быстро покидает помещение и хлопает дверью за собой, оставляя зал в прошлой, словно мёртвой тишине. Свет пропадает, исчезает этот мир, скрываясь обратно за грудью парня и больше не высовываясь. Зрителей больше не осталось.

На улице ещё темнее. Луи громко вздыхает, закрывает крышку, стаскивает с лица маску, с которой тяжело дышать, и кидает её на инструмент. Пальцы словно горят, глаза слезятся от линз, уши просят ещё, а мозг твердит об усталости, твердит вернуться домой и опуститься в тёплую постель. В зале прохладно, но только после того, как его покинул Аой, и даже кофта не даёт необходимого сейчас тепла.

Парень вспоминает совсем недавний дуэт и расплывается в улыбке, откладывая отрывки из песен, пропетые Вальтом, в отдельный от всего остального уголок в голове. — Даже имени не спросил.

Он звонит Ноа и просит подъехать за ним, потому что "случайно" потерял охранников, приставленных к нему отцом, отключает мобильник и с приподнятым настроением покидает зал с запасного выхода.