four (2/2)

Не заметив мать на своём привычном месте, Вальт вернулся в гостиную и не слишком громко свалился на диван. Вроде он ничего не сделал, но болели все конечности, тело ломило, как с куклой вуду под контролем какого-то сумасшедшего. Парень много слышал о том, что психологические травмы, стресс и переживания сильно влияют на здоровье, но ровно до этого момента с этим не заморачивался. Не сказать тоже, что проблем не было, просто Аой был мечтателем. Он абстрагировался от мира на какое-то время, погружался только в свои желания и нужды, а на тяжесть забивал.

Сейчас такое не прокатит — мечтать не о чем (или не о ком). Не долго задержавшись на мягкой поверхности, синеволосый вскочил и быстро поднялся по лестнице на второй этаж.

Наверное, его мозг подумал, что погрузился в прошлое и распотрошил его недостаточно хорошо, и в голову, как пули из автомата, начали прилетать моменты из прошлого. На веки давила ностальгия. Хотелось снова прикрыть глаза, снова погрузиться чуть глубже в свой мир и показать всем вокруг, что, пока он так отдыхает, ни проблемам, ни людям вокруг его трогать нельзя. Подумать только: ведь какую-то неделю назад он поднимался по этой лестнице только в хорошем настроении, с самыми позитивными и светлыми мыслями на этом свете. Никто не цеплялся, не доставал, Вальт дарил бешено-счастливые эмоции, хорошую, в какой-то мере невероятную энергетику, заряжал всех, как розетка.

Сейчас, когда ему самому бы не помешал заряд, он с трудом находит хотя бы провод.

Небольшой коридорчик ведёт к двум комнатам, но Аой, почему-то, видит только одну. Одну небольшую дверь, наверняка обклеенную плакатами с той стороны. Парень прекрасно понимает, что полностью забывает о манерах и уже предвещает самому себе, как на него злобно летят сразу два "стучаться не учили?", но хватается за ручку молча, не позволяя сказать ни единого слова. От долгого молчания губы уже липнут друг к другу, синеволосый вот-вот собирается облизнуть их, как забывает, только приоткрыв дверь.

Ника в самой свободной позе, больше похожую на морскую звезду, перееханную автобусом, вовсю разлёживалась на Токо, размерно дыша и, наверное, рассматривая какие-то свои собственные сны. Мальчик под ней не отстаёт: спит тоже крепко, даже порой похрапывает, всё пытается скинуть с себя сестру, но выходит не с великим успехом. В сердце вдруг происходят тысячи аварий, без права найти виновника. Парень тает от картины, чувствует, как уголки губ поднимаются, а по телу медленно разносится тепло, словно растение тянется ветками. Преодолев дистанцию в несколько шагов, подросток больше упал, чем приземлился сам, медленно и беззвучно. Он сложил ноги и упёрся пятками друг о друга, пряча пальцы в ладони и словно пытаясь себя согреть. Меньше всего на свете хотелось куда-то идти, что-то делать, кого-то встречать и строить из себя того, кем был раньше. Наивность покинула Аоя, но оставила после себя следы, словно напоминающие о том, что в любой момент она может вернуться. Вальт не собирается доверять кому-то, кроме тех, кому доверяет сейчас. Он не может понять, когда и каким именно людям можно довериться, как это понять... имеет ли это какое-то значение? Он пуст, без изменений, как и, практически, его круг общения.

— Take me home... home... home... — голос, словно несколько десятков листьев, скользящих по земле волной ветра, раздался по всей комнате, но больше шёпотом, тихо, будто это вовсе не реально, а в чьей-то голове. —

Give me that pink slip... of permission...

This is old... old... old...

I'm tired of wishing... I was ditching*... Сознание Вальта медленно расплылось, как собственное отражение в воде, и мягкая атака внезапного холода пронзила тело. По коже пробежали мурашки. Странно, что он раньше не делал так, как сейчас. Когда чувства рвутся наружу, даже, можно сказать, расхуяривают тебя изнутри до сомнительно-незнакомого месива, достаточно пропеть хотя бы одну строчку какой-либо песни, чтобы услышать. Ведь в тишине так тяжело дышать, так тяжело справляться с грузом, который несёшь. Тишина и длительное молчание создают мёртвую атмосферу, будто ты не здесь, в уютной и родной для души комнате, а на тёмном, безлюдном кладбище, вокруг которого только серые тона, убивающе скучные, унылые, такие мутные, что слезятся глаза. В последнее время Вальт ненавидит тишину. Он будет петь минуту, две, хоть целую вечность, лишь бы не оставаться наедине с пожирающим молчанием.