«Смерть за левым плечом твоим, оглянись — что же ты медлишь?» (1/2)

Страх — самое естественное чувство для всех ныне живущих. Он всегда стоит за твоим плечом, прячется в смазанных тенях сумерек, сдавливает грудную клетку, как только до разума доходит, что что-то пошло не так.

Этот разговор с Бруммом завязался, когда неприлично любопытный аккордеонист только примкнул к Труппе. Гримм, задумчиво разглядывая подаренную им же маску на чужом лице, думает о том, что чрезмерное любопытство сложно назвать хорошими манерами — однако Брумму на тот момент было интересно все: откуда он, Гримм, взялся, как появилась Труппа, почему именно Пламя и…

— Мастер, — подает голос он; чего у музыканта не отнять — так это того, что он всегда предельно вежлив и осторожен.

— Да?

— А Труппу изгоняли когда-нибудь?

Гримм застывает — но только на мгновение, переваривая вопрос; а после — начинает смеяться, и непонимание Брумма чувствуется даже из-за идеально белой каплевидной фарфоровой маски. В некотором смысле, все это даже забавно…

— Как ты думаешь, Брумм, — переводит дух Гримм, — можно ли избавиться от страха?

— Ну, — задумывается он, — наверное. Многие жуки в моей деревне были воинами — у них было оружие, и они бесстрашно бросались на врага, рискуя собственной жизнью… Я разок видел их в бою: не похоже, чтобы они чего-то боялись.

Гримм качает головой почти укоризненно, как недовольный преподаватель, всем своим видом говорящий «это никуда не годится».

— Идем, — он отворачивается и жестом просит Брумма следовать за ним.

— Зачем?

— Посмотришь кое-что.

Когти быстро вспарывают ткань реальности; Король Кошмара в голове у Гримма уже понял, что тот собирается сделать — и теперь неодобрительно молчал; но только до тех пор, как Маэстро поставил тонкую черную гладкую-гладкую ногу на пол кошмарного измерения.

— Живым здесь не место, Гримм. — и в голосе хрипотца. — Это плохая идея.

— Кто еще, как не дитя Труппы, должен знать, — он ухмыляется, отвечая мысленно, — что представляет из себя страх? Просветления достигают, исследуя тьму.

— Боюсь, этой тьмы он может не вынести. — Король хмурится, и Маэстро почти в самом деле видит его в бордовой прорехе. — Тебе что, совсем не жаль этого смертного?

— Если не вынесет, — Гримм пожимает плечами и протягивает Брумму руку; тот смотрит на нее так, будто ему самоубийство или яда выпить предложили, — бытие в Труппе он не вынесет и подавно. Знаешь, осуждение, гонения, откровенная ненависть… Все это гораздо хуже любого дурного сна. Брумм! Идем.

— Вы… приглашаете меня? — Брумм, кажется, чуть аккордеон не выронил. — Туда? Я-я…

— Быстрее, — недовольно отзывается Мастер, — я не смогу удерживать врата вечно.

…В алом нутре Кошмара Гримм расправляет плечи так, будто он у себя дома. Здесь сумрачно — пространство до краев заливает густой, как старые чернила, сумрак цвета заката и крови, — и душно, почти жарко.

— Ад к-кромешный, — комментирует Брум ошалело. Маэстро фыркает:

— Ад не считается адом, — он ухмыляется, назидательно жестикулируя когтистым пальцем, — если тебе нравится, как он горит.

Он поправляет плащ, поводит плечами и ступает куда-то в алую тьму. Брумм, загнанно оглядываясь по сторонам, на негнущихся ногах следует за ним — и от него пахнет какой-то липкой жутью.

— Итак, все нормальные живые чего-нибудь боятся, — менторским тоном начинает Гримм на ходу, даже не удостаивая своего спутника взглядом, — они боятся болезней, старости, вреда и быть беспомощными…

Здесь нет никого, кроме него, Брумма и квинтэссенции чудовищности; и если для Гримма она — жизнь и воздух, то на музыканта эффект оказывает весьма удручающий.

— …отвержения, холода, боли, — Гримм ловит одну из взметнувшихся в воздух искр и тушит ее в пальцах, — одиночества… Тебе знакомо это, друг мой? — он глядит через плечо и щурится на подмастерье.

— Д-да, Мастер, — с трудом выдавливает из себя аккордеонист, прижимая к себе инструмент плотнее, будто он — какая-никакая, но моральная поддержка, — вы забрали меня из, ну… вы сами помните.

Гримм, конечно же, помнит. Помнит чужое чрезмерное любопытство и захудалый циркачишко, сиротливо притулившийся на окраине города, всеми забытый и перебивающийся редкими представлениями. Гримм тогда, опасно ухмыльнувшись, без особого труда устроил настоящий аншлаг — казалось, весь город пришел посмотреть на диковинного чужеземца в черно-красном, у ног которого огонь послушно ложится, как собака у ног хозяина; и там же Гримм встретил Брумма — замызганного и худого до невозможности, жившего впроголодь на чем придется.

— Ты говорил про воинов, — он отодвигает портьеру, и наконец перед ними открывается темный зал, освещаемый мистическим бордовым свечением; в уши врезается равномерный «тук-тук», «тук-тук».

— Э-это…? — Брумм не осмеливается продолжать.

— Да, Сердце слышно отовсюду, — Гримм глубоко вздыхает и раскидывает руки:

— Ты говорил о том, что воины бесстрашны… Но так ли это?

На мгновение все заволакивает розовато-алым пудровым дымом; Брумм закашливается и теряет Маэстро из виду, а когда находит — обнаруживает его стоящим возле постели какого-то неизвестного жука.

— Как я уже говорил, — Гримм расправляет когти, — ничему живому на этом свете не чужд страх. Взгляни на этого, — он прячет руки под плащ и кивает на спящего.

— Он нас не услышит?

— Нет, мы даже не в самом деле у него, — Мастер щурится, — но смотри: что ему снится?

Брумм наклоняется — и видит; видит резню, капающий из ран ихор, слышит крики, слезы, клич, звон клинков, чувствует запах земли, гемолимфы и пыли, ощущает разъедающую сознание острую боль и чувствует его.

Страх. Дикий, животный страх смерти.

— Тот, кто говорит, что бесстрашен — лжец. — менторский тон Гримма он слышит как будто бы издалека. — Все живое на этом свете, насколько бы тупо и примитивно оно не было, боится хотя бы ее.

— Страх смерти, — Брумм, словно очнувшись, поднимает голову на Маэстро, — страх перестать существовать.

— Абсолютно верно, мой юный друг, — Гримм улыбается — жутко, зубасто, — и чуть наклоняет голову, — все живое боится смерти.

— А… вы?

Вопрос, кажется, попал в самое яблочко; Гримм угловато дергается едва заметно — медлит с ответом, — а после отвечает глухо:

— И даже я, как сосуд Кошмара, не исключение.

— Вы же неспособны умереть. Чего вам бояться?

— Неспособен, но тем не менее, я умираю, — он закрывает глаза и усмехается; как Брумму кажется, с горечью, — каждый раз проходя через смерть во имя возрождения. — он понижает голос:

— И, если тебе интересно, умирать даже в сотый раз так же больно и страшно, как в первый.

Это было правдой. Смерть — это то, к чему невозможно привыкнуть по определению: Гримм за свою длинную жизнь умирал десятки, сотни раз — и каждый раз, проваливаясь в густую черноту беспамятства, где-то в глубине души почти паникует. Привычно, безнадежно, не делая бесполезных попыток цепляться за ускользающую из искалеченного тела жизнь — но паникует, как и все живое.

— Избавиться от страха невозможно, — выныривая из размышлений, говорит Мастер рассеянно, — в отличие от Грез, Кошмару подвластны все. Ну или почти все. Встречал я как-то жука… — он одергивает себя, сбрасывая с себя задумчивость. — Который был неспособен бояться.

— То есть?

— О-о-о, этот жук — имени не назову, запамятовал, да и неважно это, — был наемником. — Гримм закладывает руки за спину. — И, кроме всего прочего, редкостным психопатом. Мы поспорили, что я смогу его напугать, и из спортивного интереса я ввел его в такие видения, — Гримм, удаляясь куда-то в багровую черноту (постель воина сразу же тонет в темноте) и кивком головы предлагая Брумму следовать за ним, хмыкает, — от которых у нормальных живых сердце останавливалось от ужаса…

— А он что? — осторожно любопытствует аккордеонист; рядом с Маэстро ему, видимо, спокойнее (хоть какое-то знакомое лицо в чужой, агрессивной, зловещей реальности).

— А он и усом не повел. — Гримм пожимает плечами.

— Как это возможно? — Брумм в замешательстве семенит рядом. — Это же… ну… противоестественно.

— Не поверишь, мой юный друг! — Маэстро ухмыляется. — Я задал себе точно такой же вопрос! Короче говоря, я тогда проспорил, но эта история еще долго не давала мне покоя, пока, — он многозначительно воздевает когтистый палец к потолку, — один придворный лекарь одного моего знакомого короля…

— Знакомого короля… — эхом повторяет Брумм с усмешкой себе под нос. — Какой широкий у вас круг знакомых, однако…

— А то, — Гримм усмехается, — так вот, я спросил этого лекаря, как такое возможно — и выяснилось, что существуют болезни, при которых жуки становятся неспособны испытывать страх в принципе. Это многое обьясняет… Впрочем, такие хвори — огромная редкость, — он пожимает плечами:

— Поэтому мне просто не повезло с партнером по пари, скажем так.

— Ясно, — вздыхает Брумм, — а с Фонарями что?

— В смысле, — Гримм мазнул по нему взглядом.

— Ну, то, что они нужны нам, чтобы быстро пересекать большие расстояния, я знаю, — он трет затылок (если это можно назвать затылком). — а вот как они появляются, мне невдомек. Помните, в одной из деревень Фонарь срубили?

— Допустим, — Маэстро хмурится, — порчу чужого имущества тяжело назвать хорошими манерами…

— Да, но на следующее утро он стоял там снова! Пусть и потухший.

Мастер усмехается:

— Уж не думаешь ли ты, что творение Кошмара можно засиавить исчезнуть, просто помахав топором? Фонари — чудесное изобретение, но они прорастают сами там, где есть или скоро будет для них почва…

— Проще говоря, где скоро что-то случится или уже случилось?

— Да, около того. — он неопределенно качает рукой. — Чтобы извести Фонарь, мало просто его срубить. Придется для начала изничтожить почву. Нет, конечно, чем сильнее его повредят, тем медленнее он вернется… — Гримм задумывается. — Впрочем, ущерб для дела в таком случае все равно несущественнен, мы просто временно потеряем опорную точку в странствиях. А вот если с Дитя что-нибудь случится…

— То что? — намекает Брумм.

— То, боюсь, — Мастер раздумывает с пару секунд — говорить или нет, — и отвечает:

— С Ритуалом будет не все гладко…

…После этот разговор забылся: утонул в быту, кочевках, сгорел в Пламени, заглушился аплодисментами публики. Гримм, как всегда, срывал аншлаги, вместе с Труппой гонял фанатиков, считающих их порождением преисподней — и вот, теперь, спустя, кажется, целую вечность, под ногами — сухая почва мертвого королевства.

— Мастер! Маэстро!

Гримм, еле соображающий от холода, оборачивается на вскрик резко: так, что жалостливо хрустнула шея:

— Что такое? — тон Святой ему не нравится, но ничего не попишешь. Выглядит термит и впрямь возбужденной, настолько, что едва не трещит без остановки. Маэстро успокаивает ее жестом: