Глава 4. Невыраженные чувства не забываются (2/2)

С полминуты Анна серьезно смеряла услышанное и видимое сейчас - уверенную и одновременно хрупкую женщину с пугающей глубиной карих глаз и милой ожидающей полуулыбкой.

-Ахматова. Евтушенко. Бродский. - громыхнула также спокойно и твердо режиссер, хотя во взгляде той уже пылали и жглись маленькие чертики интереса к происходящему. -Один из трех. Мне пора.

И уже Бурцева обошла собеседницу, чтобы унестись к собачьей тетушке прочь из этого дома ”терпимости” к себе - в безопасную гавань, как внезапно ее ладонь пронзает сильнейший высоковольтный разряд тока, - настолько это было удивительно и неожиданно, что Анна обернулась посмотреть, не подгорело ли что.

Взгляд опустился на руки. ”Одна из двух точно не моя, но почему-то даже свою я перестаю чувствовать”. Рука Елены остановила ее, чуть коснувшись пальцами. Но такое легкое движение отдалось у Бурцевой где-то глубоко в груди, будоража и шокирую всю нервную систему.

-До завтра, Аня. - тихо, едва слышно пропела сквозь сердечную аритмию декоратор.

-Думаю, завтра можно встретиться во второй половине дня, скажем, в 14:00. Я напишу адрес. До свидания, Лена. - пальцы женщины все еще паралитично близились с рукой Юрченко. Это наваждение было отчего-то совершенно непонятным и чуждым Бурцевой, потому, приложив все силы, чтобы не обидеть человека резкостью, она спокойно убрала ладонь в карман брюк и вышла из комнаты вон. Так и сопровождаемая каким-то необъяснимым чувством утраты и недостатка. Чего-то? Кого-то?

Вместе со съедающими видениями прошедшего вечера, Бурцева доехала до дома. Попутно ища кошелек, чтобы расплатиться с водителем, пальцы режиссера слепо нащупали небольшую карточку. Женщина знала, что это было. Даже доставать на свет не требовалось - текстура бумаги, рельеф нажатия ручки - все было знакомо до мельчайших деталей. Как и слова.

Потому, наскоро выбравшись из машины, постановщица зашагала домой. Сначала пережевывая и кусая тот разговор с Еленой, а после и суть той нащупаной записки, что до сих пор хранилась у нее в сумке. Переодевшись в домашнее, умывшись, Бурцеву все же пересилило великанское желание пройтись по знакомому до боли почерку:

”Ты будешь самым дорогим и крепким вином в мире. С выдержкой в целую вечность. Если честно, я хочу посмотреть, кто сможет себе позволить такой напиток.

Единственное, знай, - иногда я могу возвращаться к тебе лишь для вдохновения, не более. Я не приближусь, обещаю, не трону и не напишу. Только подумаю, зацеплю мысли, помешаю их, потушу и вновь уйду есть их с собой к себе. Ведь хорошему человеку нужно желать добра, любить и дорожить издалека, - не видя, не слыша, но чувствуя, - просто зная, что он где-то сейчас обитает в тепле дома за два города от тебя, с друзьями и родными - ему хорошо и спокойно.

Это главное.

Никого не раня, - любить через воздух, время и расстояние, без слов и страданий. Обнимать молитвами, мыслями и воспоминаниями.”

Это единственное, что осталось Анне Викторовне. Возможно, оно и к лучшему. Но сейчас, отчего-то было так тошно, что ничего не найдя лучше, Бурцева, комкает записку и выкидывает прочь в урну - с глаз долой, а сердца больше и нет. Наливает бокал неплохого виски и набирает единственный номер, который может ее хоть немного сейчас отвлечь.

-Миша. Привет. Можешь говорить? - спрашивает режиссер, вновь отпивая огненный янтарь из хрусталя.

-Ооооо, Анна Вииии, привеет! - парень, видимо, уже тоже был хорошенький в этот вечер.

-Слышу, кто-то уже порядочно принял. Ты дома, надеюсь?

-Коэшно, дома, где ж мне еще быть? - пьяно усмехнулся Лейтц и слышно отхлебнул новую порцию (скорее всего, это была, как обычно, текила).

-Один? - серьезно уточнила постановщица.

-Анна Ви, что за допрос? Хочешь приехать? - игриво спросил Миша.

-Нет, я сама только от четы Фрозе еле вырвалась.

-Тогда зачем звонишь так поздно?

-Хотела немного отвлечься. - искренне выдала Бурцева.

-Отвлечься от чего?

-Это так важно?

-И правда. Не важно. Что мы все - вопросы да вопросы. ”Утверждений пора! В наслаждение рук!” - процитировал строчку любимой русской поэтессы.

-Тогда пью за тебя, Анна Ви.

-Да, ”...в лютой смелости душить расторопный дух не смогу...” - грустно продолжила его волну режиссер и выпила свое алкогольное пламя.

-Смелость... точно, ты же помнишь, я когда-то был в тебя влюблен. С той самой первой постановки. Ты же помнишь ее? - Анна Ви все прекрасно помнила и потому лишь в очередной раз пожалела, что продолжила полуночный разговор с другом.

-Да, это ”Жили-были...”... и я тоже была как и ты тогда в дрова. - только и вылила устало женщина.

-На той вечеринке после премьеры ты была такая забавная... красивая, что хотелось тебя поцеловать... - ”крепкий алкоголь ему явно развязывает не только сознательный язык, но и бессознательный...”- промелькнуло у Бурцевой.

-И почему же не поцеловал? - чуть усмехнулась она в сарказме, но женщине было правда интересно, ведь, Миша говорил об этом лишь единожды, как раз только в тот вечер, даже зная, что Анна Викторовна была в отношениях.

-Ты 2 раза еще ведь повторила тогда, что мы только друзья, и если бы ты начала флиртовать... - сконфуженно процедил парень, вновь отпивая в трубке.

-Я бы не начала...

-Да, именно, так ты и сказала... - грустно пробурчал Лейтц. Ему явно зашедшая тема была нелегка.

-Ладно, прости Миш. Зато ты вот начал милые задушевные разговоры с Еленой Николаевной вести... - женщина решила наконец перевести разговор в другое русло.

-Ох, с Леной... мы, на самом деле не так много общаемся, но она очень милая и интересная. Но видимо, она тоже меня отошлет...

-С чего вдруг такие мысли?

-Хех, невыраженные чувства никогда не забываются... - только и вытянул Лейтц. -Пожалуй, пойду спать, Анна Ви, завтра звучить еще 2 спектакля, надо быть бодрячком!...

-Спокойной ночи, Миша. Отдыхай. Помни, ты хороший парень и заслуживаешь лучшего! - на этих словах Бурцева отключилась и пошла укладываться на пару со старым добрым, вкусным ”Armorik”. И ... новыми раздумьями о вечере со сценографом.