Imo pectore (2/2)

На этот раз проводы были тише. Огромные потери в Европе у всех поубавили энтузиазма. Теперь на войну уже меньше рвались и за уходящих опасались всерьёз. Отец мог пристроить Джека командовать кораблём, но защитить во время боевых действий даже он был не в силах. После фотографирований и обедов Джек печально слонялся по дому, переходя из одних объятий в другие. Плакали меньше, на этот раз не на показ. Обнимая и утешая очередную сестру, Джек буквально кожей чувствовал, какое главное прощание ему предстоит. Роберт был сам не свой. От волнения и горя он настолько обессилел, что едва держался на ногах.

Джек понимал его состояние, понимал, что в этом случае Роберт боится и переживает намного сильнее, чем при уходе Джо. С уходом Джека вся жизнь для него прервётся, замрёт в тягостном ожидании. Джек жалел его и искренне сочувствовал, был искренне благодарен за его необычайную привязанность и вдруг решил, вернее, понял, что решил заранее, уже давно, может быть, год назад, быть может, годы: была не была, в этот день он подпустит Бобби к его святыне. Пусть придётся делать утешительные выводы, но их придётся делать после, там, на войне, под защитой огромных расстояний и смертельных опасностей. Пусть останется ещё один тяжёлый след, пусть придётся разбираться с последствиями — когда-нибудь потом, когда Роберт спросит, что же дальше. Пусть отец с ума сойдёт, но это тоже когда-нибудь потом. А пока Бобби мил и нежен на все чистые семнадцать, и давнишний порыв, стоит дать себе волю, накатит, словно прибой. А с войны можно и не вернуться.

По одному короткому взгляду он всё понял. На минуту выкрутившись из женских рук, Джек метнулся по лестнице вверх, в свою старую комнату, что была теперь комнатой Бобби — с фотопортретами президентов по стенам, с целой полкой книг по отечественной истории, с рядком расставленных по росту игрушечных медвежат у постели, уже ненужных, но, видимо, любимых и оттого хранимых бережно — в их семье не было нужды передавать игрушки из одного детского поколения в другое. Но кровать та же самая, и то же покрывало — опять же, не от бедности, а из сентиментальности. И тот же вид на мглистое море из окна.

Роберт возник следом на пороге и вошёл, растерянно сцепляя пальцы, бледный, чуть дрожащий, едва ли сам это заметив, ногой захлопнул за собой дверь. Джек лишь сейчас рассмотрел его как следует. В толстом шерстяном белом свитере, аккуратный и чистенький. Он был уже с Джека ростом. Едва ли перерастёт, но в целом будет покрепче, побольше, сильнее и уж точно здоровее. В нём было ещё много детского, волшебство возраста ещё не развеялось, но милое лицо уже чуть огрубело. Присущей некоторым Кеннеди утончённости ему досталось совсем немного. Чем-то похож на отца, чем-то похож на мать, но ни от кого не воспринял аристократизма и благородства линий, ещё пара лет и он будет иным, будет прост: выносливая лошадка из рабочего пригорода, клейдесдаль с густой мягкой гривой и шёлковыми губами. Но при этом он по-своему привлекателен. Он не из тех, по ком сходят с ума, не из тех, в мыслях о ком не спят по ночам, но Джек, судя с высоты своего опыта, вполне мог оценить обещанную ему природой красивую, чуть тяжеловатую, в трудовой и заботной поре мужественность — уже сейчас, в совсем юном, в нём угадывалось много больше мужских звероватых признаков, чем в Джеке, или даже в Джо.

Залюбовавшись им, с увлечением отыскивая сокровенные свидетельства, словно собирая хворост для своей роковой страсти, Джек не сразу приметил, что в отцовских глазах на его лице стоят слёзы. Роберт и так долго крепился, но теперь всхлипнул и, не решаясь подойти, переминаясь с ноги на ногу, произнёс сорвано и горестно:

— Мне так страшно, что ты умрёшь, Джек! Прости, что говорю об этом, но у меня такое плохое предчувствие, что прямо сердце болит! Я знаю, этого не случится, этого просто не может быть, иначе…

Джек не стал оттягивать неизбежное. Протянул в подзывающем жесте руку и уже через мгновение Роберт был рядом, весь приник, страшась обнять. Джек сам его обнял, будто впервые в жизни, а наверное и впрямь впервые, широко охватил его руками, крепко прижал к себе и чуть покружил. Роберт сквозь слёзы счастливо захлюпал, попытался обнять в ответ, но только неловко заелозил руками по бокам и, не сумев, зацепился за складки военного кителя, который Джек надел, чтобы пофорсить.

— Ну тише, тише, малыш, ничего со мной не случится, — пьянея как никогда, Джек чувствовал, как чудесно от него пахнет здоровой и свежей человеческой сладостью, как мягки его волосы и нежна кожа, как весь он полон трепета и жизни, — я вернусь, обещаю, я всегда буду рядом, всё будет хорошо, мы всегда будем вместе…

И снова Роберт сам это сделал. Джек не настаивал. Джек лишь не остановил, как, наверное, должен был, не накрыл ладонью рот, не оттолкнул, не сбежал за Красное море. Роберт сам повернул лицо и ткнулся в губы, немного мокрый и от этого такой жалкий и милый, что вновь защемило в сердце. Ангел, крошка, сокровище под плащом ветреной ночью, тот, по ком сходят с ума, в мыслях о ком не спят по ночам — или нет, но Джек знал, что любит его, восхищается и лелеет, что держит в руках самое прекрасное, самое дорогое и близкое существо на земле. Его ротик был котëнком, пионом, мятой, кожа горла под пальцами казалась крылом бабочки… Но слишком скоро откуда-то из другого мира донёсся звук, весёлый детский топот. Роберт сам отодвинулся, за мгновение выкрутился и отлетел, словно птица. Джек остался стоять, не понимая, где он и что он, только чувствуя на губах воздушную сладость цветов, а Бобби задыхающимся голосом уже препирался с ворвавшейся в комнату младшей сестрой, сообщавшей, что Джека зовёт мама.

Пришлось идти. Голова слегка кружилась, мысли заволакивало туманом. Затопившее сердце ощущение счастья было пронзительным, почти печальным. Не владея словами, Джек на автомате кивал, улыбался и пришёл в себя лишь в автомобиле, который увозил его от дома. Вот и всё. Вот Джек и оказался на раскалённой броне торпедного катера. Победный ветер, ясный день.

Писем от Бобби Джек не получал — понятное дело, бумаге и военной цензуре не доверишь того, чего не передать никакими словами. Мать в еженедельных посланиях писала о нём, что он немножко взбунтовался. Скандалов он не устраивал, но в кои-то веки проявил характер и каким-то образом уломал отца на то, чтобы и ему позволили пойти на флот — об ином он в это тревожное время мечтать не мог. Он поступил в какую-то морскую школу при своём колледже. Джек понимал, во что это выльется: отец будет тянуть время, устраивая перекидывания Бобби по разным подготовительным подразделениям. Ему пока нет восемнадцати, но и в дальнейшем он едва ли вырвется из-под строгого присмотра и так и останется в резерве. Да и не нужно ему на войну. Ему нужно учиться. Отец не очень одобряет его скромность и доброту, но ценит его послушание и прилежность — отец как-то упоминал в разговоре, что из Бобби может выйти хороший помощник для Джо в его политической карьере…

День был долгим и жарким и теперь наконец-то клонился к вечеру. Сумерки в этой части света падали на море мгновенно и погружали небо в черноту, пробитую россыпями звёзд больших и малых. Теперь было время не для отдыха и раздумий. Пришла пора заняться своим непростым военным делом. Их торпедный катер получил задание в составе группы выйти на рейд, а это гарантировало встречу с японскими кораблями. Кто кого первым выследит и найдёт в густой тьме, тот и победил. В одну тревожную песню сливались писк приборов, рёв мотора, гул неба и бойкий разговор волн и стальных бортов, кипящий в крови огонь, размётывающий волосы ветер и солёные брызги, судорожно сжимающееся сердце и внезапно открываемая стрельба из всех орудий… Море бурлило, вдалеке проносились грозные светящиеся точки. Дело было не в непрофессионализме экипажа, но так получилось — одна из случайностей, от которых не застрахованы даже самые умелые и ловкие моряки.

В поднявшейся на тёмной воде неразберихе произошло столкновение. Смертоносный и мощный японский эсминец протаранил катер Джека и почти сразу его потопил. Защищаться было нечем и не с кем драться. Бой окончился быстро. Палуба опрокидывалась, уходила из-под ног, грохот и скрежет оглушали, бак с горючим взорвался, окатив лавиной огня. Джека сорвало с места и швырнуло. Он неудачно упал на палубу и сильнейше разбил спину. На мгновение дикой боли ему показалось, что он уже умер. Его несчастная, многострадальная спина, некрепкая, всё детство болевшая, сковывавшаяся и терявшая подвижность, стоило посидеть на мокром от росы садовом кресле или неловко поспать на боку, сейчас она оказалась раздавлена, разрушена, поясницу словно переломило надвое. Джек какое-то время не мог двигаться, но, подавившись солёной водой, пришёл в себя и понял, что тонет. Он был безумен от боли, но забил руками, каждое движение которых ломало спину ещё сильнее, и выплыл, глотнул чёрного воздуха. Вспыхнувший на палубе огонь погас, громоздкие остатки их катера быстро погружались в воду, а удаляющееся созвездие вражеских и союзнических огоньков мельтешило уже вдалеке.

В темноте вокруг слышались всплески, крики и мольбы. Немногочисленный экипаж катера барахтался, цепляясь друг за друга и за связку кем-то, к счастью, прихваченных спасательных жилетов. Все умели плавать, но все были дезориентированы, почти все ранены. Некоторых едва живых и обгоревших, потерявших сознание поддерживали на плаву более удачливые товарищи. Все сгрудились в тесный круг.

Заплетающимся языком, задыхаясь и поминутно захлёбываясь, Джек провёл перекличку. Недосчитались двоих. Джек оставался командиром, именно от него все ждали команды к дальнейшим действиям и спасения, на нём лежала ответственность, выберутся ли они из этой передряги или погибнут — он это понимал, но, сам себе удивляясь, не паниковал. Боль в спине была адской, тело сводило судорогами, но неимоверным усилием он заставил себя игнорировать это. Он не должен был терять спокойствия и твёрдости, не должен был бояться, и он был столь сосредоточен и силён в тот момент, что действительно отбросил страх.

На вспышке энтузиазма он продержался какое-то время. Попросив у товарищей минуту, он чуть отплыл, чтобы подумать. Чтобы ещё одним невероятным усилием вспомнить, нарисовать перед мысленным взором морскую карту, которую, слава богу, достаточно хорошо изучил накануне и днём, в пути на рейд, ещё раз просмотрел. Он мог определить, в какой стороне ближайшая суша — рассыпанное цепью скопление мелких островков, пустых клочков песка, где нет ни пресной воды, ни тени, но есть возможность перевести дух и оставить слабых, — к какому из них плыть, слепо надеясь, что на одном из них прежде занимавшие эту территорию японцы могли бросить какие-то припасы? Джек мог предположить, по какой траектории и когда пройдёт в здешних водах патрульный катер. Мог по звёздам на глаз проложить направление. Мог приказать своим ребятам двигаться, плыть и держаться, чего бы это ни стоило, и мог сам, не жалея зубов, накрепко вцепиться в трос спасательного жилета и тащить за собой тяжело раненного.

Силы кончились через час. Джек плыл, автоматически загребал руками и от каждого движения испытывал тупую боль. Он то и дело ловил себя на мысли, как же хочется, как сладко было бы расслабиться, выдохнуть, нырнуть, пойти на дно и там отдохнуть. Ритмичные движения убаюкивали. Травма, кровопотеря и усталость, к разбитой спине стоило прибавить сотрясение и лёгкую контузию — всё это удушливо накатывало на сознание, как накатывалась на лицо очередная чёрная, разъедающая глаза волна.

Плыли долго, бесконечно долго. Гурьбой, все молчали, терпели, брали отстающих на буксир. Не прекращая мучительного движения и не разжимая зубов, Джек задрёмывал. Голова погружалась под воду, и он вскидывался, просыпался, но ещё через минуту организм вновь отказывался служить. Но он не был одинок. Его тоже поддерживали, окликали, подталкивали, передавали спасательный жилет. Никто не озвучивал сжимающих каждое сердце опасений: что они плывут в неправильную сторону, что не доплывут, что погибнут от обезвоживания ещё скорее, чем на них нападут акулы или японцы… Но никто не был брошен без помощи. Никто не отстал и не ушёл, выдохнув, на глубину навстречу отдыху.

Стало чуть легче, когда в агатовом небе забрезжил зеленоватый рассвет. Закружившуюся голову окутал мягкий туман, мысли спутались, отчего-то стало тепло и почти уютно этой в почти родной воде. На ум приходили смешные мысли о подвиге. Да уж, если Джек выживет и вернётся, отец бог весть какую газетную сенсацию из этого раздует. Наверняка будут журналисты, звёзды и полосы, медаль и почётная демобилизация — если Джек вообще ходить сможет. Шикарная затравка к блестящей юридической карьере, повод для гордости, история, чтобы рассказывать внукам у камина… А если он выдохнет и уйдёт на глубину, это будет большое несчастье для семьи. Отец будет убит горем, впрочем, как и мать, скоро утешится своим первым, любимым сыном. Сёстры поплачут, может даже выплачут все глаза, но рано или поздно утрут слёзы, напудрятся и снова поедут цветочной компанией в кабриолете по магазинам, к теннисным кортам и шезлонгам у бассейна. И только Роберт… Не хотелось думать, что будет с Робертом.

Хотелось думать, что будет, когда Джек вернётся к нему. Хотелось рисовать в голове его первый взгляд и восторг на его лице: он кинется бегом с крыльца и Джек обнимает его, крепко и долго. Потом, позже, в доме, поцелует его, коротко и осторожно, ведь не нужно играть с огнём и раньше времени шокировать родню. Нужно лишь дать ему понять, что всё в силе. Что? Будет ясно без слов. Их секретных договор сердца с сердцем, наивная сказка в утешение последних дней.

Джеку останется только скинуть парадную форму и навсегда отвязаться от военной службы. При медали и наверняка заработанной серьёзной травме это будет просто. Подлечившись, Джек отправится куда-нибудь в Бостон, Нью-Йорк или Филадельфию и найдёт себе работу в юридической конторе, фирме или администрации. Даже если отец будет недоволен его вольностью и откажется помочь и спонсировать, Джек при своём шикарном гарвардском дипломе и славе военного героя справится сам. Пусть даже он будет зарабатывать не много — не настолько, чтобы позволить себе круизы на яхте и путешествия по Европе, но в Европу сейчас едва ли кого потянет.

Джек снимет небольшую симпатичную квартиру в мансарде и возьмёт к себе Бобби. В Бостоне, Нью-Йорке или Филадельфии безусловно найдётся подходящий университет для него, библиотеки, спортивные поля и уютные кафе для него и парк для его собаки. Едва ли отец откажется оплачивать его обучение, если Бобби сам выберет для себя соответствующее статусу их семьи место, да ещё под крылом у брата-героя. Отец строг и требователен, но он не тиран, не принципиальный упрямец, он их любит и не захочет портить отношения и выпускать детей из рук из-за такой мелочи. Если что, Джо их прикроет и повлияет на отца, поможет уговорить… Впрочем, пусть отец будет тираном и деспотом, так даже лучше. Для очистки совести Джек будет сам их обеспечивать и пусть у них будет не много, но они будут самостоятельны.

Да и потом, Джек знал, что дед по отцу завещал лично ему, как и Джо, немалую долю своего капитала. Джек деда плохо помнил, тот появился в его детском мире всего пару раз: поездка на автомобиле, осенний дождь и ветер, высокий чёрный цилиндр, а потом закончился упоминанием на семейном обеде — «он прожил хорошую жизнь, он дал нам всё». Наряду с отцом, Джо и Джек по завещанию являлись его наследниками. Всё наследство ходило у отца в деловом обороте и, начнись раздоры, его сложно было бы выделить. Но какие могут быть раздоры? Джек не требовал больше, чем мог потратить за раз. Хотя при желании, он мог бы вырваться из-под отцовского надзора. Другое дело, что прежде надзор не причинял неудобств, Джек был послушным сыном и осознавал благотворность и справедливость отцовской воли. Как бы там ни было, начнись спор, Джек настоит на своём, с виноватым, но уверенным видом уйдёт на свободу и заберёт с собой Бобби. А отношения с отцом и с семьёй можно будет постепенно наладить, даже если истина их отношений раскроется.

Им будет хорошо и спокойно вместе. Благополучно проводить день за днём, словно на краю света, вдалеке от других людей, ведь только там есть место для их любви. Утешительные выводы и полнейшее взаимопонимание, красивая тихая жизнь, никому не приносящая вреда, неспешные путешествия, книги и фильмы, город у побережья, кафе и парки, равнодушное, с печальной лаской наблюдение за тем, как сменяются времена года, и каждый месяц несёт своё.

Рядом с ним Джек будет защищён от влияния женщин, впрочем, кто знает, может, какая его и прельстит на минуту или на вечер, но Роберт не осудит. Так и Джек не осудит его, хотя понятно, что Бобби ничего не будет нужно. Ревности не существует в их прекрасном мире. Они понимают друг друга слишком хорошо. Слишком ясно всё чувствуют. Вернее, достаточно. Достаточно, чтобы заменить собой всё, чего не достаёт, всё, что тревожит, начиная побегом за Красное море и заканчивая библейскими сюжетами. По крайней мере, Бобби — единственный, кем Джек не станет тяготиться, кого не обидит, ни вольно, ни невольно, потому что его, как достойного, наградит своей любовью и прелестью и никогда не отнимает подарка. В его случае будет офицером и джентльменом, до конца, милый ангел, крошка, ему Джек никогда не причинит боли, ведь его уважает, и ценит, и любит, и хочет всегда держать рядом с собой. Чтобы вместо тысячи поцелуев, расточаемых разным девушкам, поцеловать его тысячу раз, тысячу раз — как когда, котёнок, пион, мята, и как Джек ему обещал, как себе сейчас горячо обещает… К таким дивным вещам — к пониманию правильного пути, приходят в полной сожалений старости. А они придут к этому рано. Но лучше рано, чем никогда.

Джек так и видел его, каким он был при прощании: чистого, растерянного, но отчаянного, готового на всё, в белом свитере, в апельсиновой человеческой сладости и нежной голубизне печального детского взгляда. Его простая и милая красота и юность, его огромное честное сердце, его доброта и близость, его книги, его одиночество и мягкость, его послушание и нежная кротость, всё будет хорошо, до самой достопочтенной старости в цветах и синем бархате… Так Джек любил его в тот момент, когда плыл, что внутри всё болело.

Дальнейшее виделось сквозь туман спутанного сознания. Бесконечное плавание, раздирающая горло жажда, тупое упорство и напряжение. На следующий день они добрались до пустого островка, где сложили раненых, но до спасения было далеко. Всего несколько человек были способны совершить ещё один заплыв, и Джек не мог не быть среди них. Разделившись на пары, самые сильные и целые поплыли в разные стороны. Джеку и его товарищу повезло. На силу они справились с течением, но на другом песчаном островке в нескольких милях нашли старое каноэ, дырявое, но кое-как держащееся на плаву. К счастью, на ещё одном островке нашлось то, на что все надеялись — небольшой оставленный японцами склад, закупоренная бочка с пресной водой и ящик пересохших галет.

Последовательность действий, перемещений, мучений и бедствий перепуталась в памяти. Будущему биографу Джек не смог бы точно сказать, куда, когда и зачем плавал. Он помнил лишь, как безмерно устал. Как насквозь пропитался водой и солью, как оголодал и выгорел до белизны, словно до седины. Как спал и жил на мокром песке, как в кружащейся голове строил планы, с болью и нежностью в сердце не терял веры, что вернётся и будет счастлив. Как жестоко, не щадя себя будущего, до остатка выбирал ресурсы истощённого организма, а когда их через неделю нашли, спасли и подняли с песка, больше не мог ни двигаться, ни думать, ни любить.